Демонстрировать богатство напоказ люди любили всегда. Нынешний миллиардер с гордостью показывает друзьям свой самолет и закатывает вечеринки на модном курорте. Римский раб, который внезапно разбогател, делал то же самое: украшал дом и собирал гостей на пиры. Ничего не меняется.
Развращение Европы
Древние Греция и Рим долго держались скромно, но рано или поздно роскошь добралась и до них
В легендах древности мы привыкли видеть дворцы, полные роскоши, и подземелья с сокровищами жадных завоевателей. Но в Греции и Риме, которые считаются колыбелью европейской цивилизации, хвастаться богатством долго было не принято. Настоящим символом невероятного богатства для европейцев был Восток: Персия и особенно Индия. Рассказывали, что в Индии жемчуг и драгоценные камни сами появляются из морской пены, а золото просто лежит на берегах рек. Говорили о царских дворцах с колоннами, покрытыми золотыми рельефами и виноградными лозами из золота с серебряными птицами. Царь якобы ездил в повозке, запряженной слонами, чьи тела были целиком покрыты золотом. Когда в Риме вошло в моду пить из кубков с драгоценными камнями, это называли «держать в руках Индию».
Древняя Греция жила скромно. Роскоши там долго просто не было места. Полноправные граждане в основном были крестьянами-землевладельцами и жили натуральным хозяйством. Несколько серебряных монет уже считались достатком. В VI веке до н. э. в Афинах даже приняли закон против роскоши, который запрещал слишком много тратить на похороны и погребальные процессии. Законодатели боялись, что аристократы начнут пускать деньги на ветер, чтобы похвастаться, и заставят менее богатых граждан тратиться сверх возможностей. Надгробия стали скромнее, зато деньги пошли в хозяйство, и торговля с ремеслами быстро пошла в гору.
Гражданин греческого полиса, независимо от своего достатка, ставил интересы государства на первое место. Когда афинский законодатель Солон приехал с дружеским визитом в малоазийскую Лидию, ему устроили роскошный пир и показали сокровища царя Креза. Царь спросил Солона, знает ли тот самого счастливого человека на свете. Он, конечно, надеялся услышать свое имя. Но Солон назвал афинянина Телла. Тот был свободным и зажиточным гражданином, у него была прекрасная семья, славные сыновья, и он дожил до внуков. А когда на родину напали враги, он встал на защиту и геройски погиб. Сограждане похоронили его с почестями и поставили статую. Рассерженный Крез закричал, почему Солон считает счастливым простого гражданина, а не его, самого богатого царя. Мудрец ответил: «Крез, это хорошо, что ты богат. Но счастлив не тот, кто богат!»
Гаспар ван ден Хукке. "Крёз показывает свои сокровища Солону", 1630-е годы
Перикл, вождь афинской демократии, описывал взгляды сограждан так: «Богатство мы ценим лишь потому, что употребляем его с пользой, а не ради пустой похвальбы». Полис заставлял богачей выполнять литургии — почетные обязанности тратить деньги на государство: строить военные корабли, ремонтировать храмы, отправлять посольства. А во времена смут большие состояния часто приводили к гибели их владельцев.
Греки и римляне знали о восточной роскоши от купцов и путешественников. Но впервые столкнулись с ней массово, когда Александр Македонский завоевал Персию. После битвы при Иссе в 333 году до н. э. победителям достался обоз и семья бежавшего царя Дария. Александра привели в огромную царскую палатку, полную драгоценных сосудов, роскошных лож и столов. Пораженный полководец сказал друзьям: «Вот это, по-видимому, и значит царствовать!» Настоящее богатство персидских царей они увидели после захвата Сард и Персеполя. В Сардах захватили 50 000 талантов золота и серебра в монетах, слитках, сосудах и украшениях (один талант — 26,2 кг). Для сравнения: когда Александр шел завоевывать Персию, в его казне было не больше 70 талантов, еще 200 он занял на подготовку. В Персеполе богатств было еще больше. Чтобы вывезти их, понадобилось десять тысяч повозок и пять тысяч верблюдов.
Персидский золотой дарик с изображением лучника. Монета содержала 8,4 г чистого золота. Дарик составлял 1/3000 часть персидского царского таланта
В республиканском Риме ценности были такими же, как в классической Греции. Цицерон писал, что у римлянина на первом месте государство, на втором — семья, и только на третьем — личное. В разгар Второй Пунической войны, после разгрома римских легионов Ганнибалом при Каннах, приняли закон против роскоши. Он запрещал женщинам иметь золотых украшений больше пол-унции (унция — 27,3 г). Излишки украшений пошли на вооружение и содержание новых легионов. Все граждане Рима поддержали это единодушно. Законы против роскоши стали частью римского общества, и за два века, в эпоху поздней республики и ранней империи, их приняли больше сорока. На накопление богатств и их демонстрацию смотрели неодобрительно.
Долгое время даже сенаторы носили на пальце железное кольцо. Золотое кольцо давали от лица государства только тем, кто ехал послом к другим народам. Золота в Риме сначала было мало. Когда в IV веке до н. э. римляне должны были заплатить выкуп галлам, они смогли собрать только 2000 фунтов (655 кг) золота.
Но захват новых земель и огромная военная добыча быстро обогатили римскую знать. Ко времени падения республики (I век до н. э.) они накопили такие состояния, что могли жить с невиданной роскошью. Полководцев в Риме уважали, но удачливый военачальник Лукулл умудрился заслужить осуждение сограждан. Его осуждали за непомерные траты на строительство, но главное — за пиры. Лукулл устраивал их ежедневно, и, по словам Плутарха, «с тщеславной роскошью человека, которому внове его богатство». Для пиров он застилал ложа пурпурными тканями, вино пил из чаш с драгоценными камнями, яства были неописуемо разнообразны. Простые обеды были ему чужды. Однажды он обедал в одиночестве, и ему приготовили скромную еду. Лукулл в гневе набросился на прислуживавшего раба: «Как, ты не знал, что сегодня Лукулл угощает Лукулла?»
Гюстав Буланже. "Летняя трапеза в доме Лукулла", 1877г.
Когда Рим стал империей, привычный мир богатых аристократов рухнул. Туда ворвались выскочки без роду и племени — бывшие рабы, получившие свободу. Они сколотили состояния на торговле и ростовщичестве. Аристократы считали такое занятие грязным и недостойным. Их собственное богатство держалось на огромных поместьях. Земля давала статус, но денег приносила мало. А вольноотпущенник не гнушался ничем. Бывший раб мог заработать столько, сколько его хозяину и не снилось. Взять того же Цецилия Юкунда из Помпей. Банкир и ростовщик, он жил в шикарном доме, а в должниках у него ходила чуть ли не вся местная знать.
Но императоры Рима переплюнули по части роскоши и старую аристократию, и нуворишей из рабов. Клавдий, например, закатывал обеды на шестьсот персон. Его вольноотпущенник и советник Нарцисс накопил 400 миллионов сестерциев. Для сравнения: чтобы попасть в сенат, аристократу хватало доказать владение 1,2 миллиона. Но всех затмил Нерон. Его безумные траты и пороки вошли в легенду. Некоторые пиры обходились в 4 миллиона сестерциев и больше. Он рыбачил позолоченной сетью, путешествовал с тысячью повозок, а мулов ковал серебряными подковами.
Больше всего денег ушло на знаменитый Золотой дворец. Тройной портик растянулся на милю. Внутри, подражая Востоку, всё сверкало золотом, драгоценными камнями и жемчужными раковинами. В обеденных залах потолки делали раздвижными, чтобы сверху сыпались цветы и лились благовония. Когда дворец достроили, Нерон довольно заметил: наконец-то он заживет по-человечески. До его самоубийства оставалось всего несколько лет.
Золотой дворец Нерона, реконструкция
От Карла Великого до Людовика XIV
Бюст Карла Великого
В Средневековье богатство измеряли не только золотом, но и тарелками с едой
После падения Западной Римской империи Европу захлестнули варварские племена. История откатилась на столетия назад. Символы богатства тоже поменялись. Римляне кичились жемчугом, золотом и серебром. А вестготский король середины V века после восхода солнца шел проверять конюшню. Для варвара главным богатством был скот. Золото и серебро они тоже любили, но иначе. Римляне видели в драгоценных металлах сокровище. Варвары — символ удачи и власти.
Потомок варварских вождей Карл Великий и близко не стоял к блеску византийских императоров. Историк Эйнхард писал, что Карл обычно носил полотняную рубаху и штаны, сверху — тунику с шелковой оторочкой, а ноги обматывал тканью. Зимой плечи и грудь защищали шкуры выдр или куниц. Поверх он набрасывал сине-зеленый плащ. Только на приемах послов он брал меч, усыпанный камнями, а на торжествах появлялся в золотой одежде, украшенной самоцветами обуви, плаще с золотой пряжкой и короне из золота и драгоценных камней.
В Средневековье к драгоценностям добавился новый вид сокровища — книги. Рукописные тома на пергаменте требовали огромных знаний и затрат, их передавали по наследству. Книги дарили в знак уважения, завещали церквям, переписывали и, как водится, богато украшали.
Задняя обложка евангелия из Линдау (Lindau Gospels). Австрия 8 век
У Карла Великого была и настоящая диковинка, которой не мог похвастаться никто в средневековой Европе. Хронисты запомнили удивительное событие: в июле 802 года императору в Ахен доставили слона. Подарок был тем ценнее, что прибыл из мест, куда добирались годами и откуда не всякий посланец возвращался. Слона прислал халиф Харун-аль-Рашид из Багдада. Посольство франков, которое должно было привезти зверя, длилось пять лет и стоило жизни двум посланцам.
Но сокровища сокровищами, а признаками роскошной жизни в Европе долго оставались вещи, которые сегодня кажутся обыденными. До XVI века такими были сахар, перец и мелкие тарелки. В XVII веке — глубокие тарелки, вилки и оконное стекло. Роскошь того времени — это не просто редкость. Это мечта жить лучше других, воплощенная в конкретной вещи.
В начале XVI века предметом роскоши, доступным избранным, вполне мог считаться носовой платок. До этого платки носили скорее как украшение одежды. Эразм Роттердамский учил хорошим манерам: сморкаться в шапку или рукав — удел деревенщины, вытирать нос о предплечье — дело кондитеров. А приличный человек собирает выделения в платок, слегка отвернувшись от почтенных людей.
В Средневековье, когда урожаи были низкими, а голодные годы случались часто, особой роскошью считалось само обилие еды. Ее выставляли напоказ. Мясо во всех видах ценилось высоко, его горой выкладывали на огромных блюдах. Франсуа Рабле ярко описал такие пиршества: под конец трапезы, если голод еще давал о себе знать, подавали блюдо со всякой всячиной. Туда входили супы, салаты, фрикасе, рагу, жареная козлятина, говядина, солонина, копченая ветчина, пироги, фрикадельки, сыры, кремы и фрукты. В те времена богатый стол — это не редкие черепахи или ананасы, а просто горы еды. Неудивительно, что рядом с Версалем появился рынок объедков с королевского стола, которыми кормилась уйма горожан.
Роскошь проявлялась не только в еде, но и в одежде. При французском короле Генрихе IV, который обещал своим подданным «курицу в каждом горшке», богатым считался только тот, у кого было 25–30 разных костюмов. Его современница, английская королева Елизавета I, тоже обожала наряды. Стоило ей сделать шаг — и она вся сверкала бриллиантами.
Елизавета I около 1600 года. Худ. Исаак Оливер
В XVI–XVII веках мужской костюм по роскоши не уступал женскому, а часто и превосходил его. Панталоны и камзолы расшивали и украшали пуговицами из драгоценных камней. К ним подбирали плащи, шляпы, чулки и туфли из мягкой кожи или бархата. А чего стоила ухоженная борода, которую красили в тон костюму! И конечно, парики, которые стали безумно популярны при дворе Людовика XIV, «короля-солнце». Большой парик из белокурых женских волос, привезенных из Фландрии или Британии, считался привилегией королевской семьи. Стоил он до трех тысяч экю. А парикмахеров при французском дворе было около пяти тысяч.
Казалось бы, на таком фоне выделиться сложно. Но умельцы находились. Герцог Бекингем, тот самый, что воспет Дюма, считался одним из самых блестящих кавалеров Европы. В 1624 году он приехал в Париж на переговоры и явился на первый прием к королю в светло-сером бархатном плаще, расшитом крупным жемчугом. Жемчужины были едва прикреплены тонкими шелковыми нитями. По одной нити распускались, и жемчуг рассыпался по полу. Французские придворные бросились собирать его и хотели вернуть герцогу, но тот с изящной небрежностью предложил оставить жемчужины себе в качестве подарка.
Вильерс, Джордж, 1-й герцог Бекингем, портрет работы Michiel van Mierevelt. 1625-1626гг.
Французская знать тоже умела устраивать роскошные безумства, о которых сразу узнавали все. Правда, не каждый придворный мог позволить себе, как герцог де Шеврез, которого считали «человеком бережливым», заказать сразу пятнадцать карет, чтобы выбрать из них самую удобную.
Вот только демонстрировать роскошь в присутствии короля было рискованно. Самый богатый человек Франции после кардинала Мазарини, суперинтендант финансов Николя Фуке, в 1661 году устроил для молодого Людовика XIV прием в своем замке. Замок перестроил знаменитый архитектор Лево, а украшал живописец Лебрен (один из будущих творцов Версаля). В садах били фонтаны, что во Франции тогда считалось особой роскошью — секрет их устройства знали только итальянцы. Столы опускались с потолков, гора конфет сама двигалась к гостям, музыка звучала неизвестно откуда, а сады радовали глаз. Покидая замок, Людовик XIV сказал Фуке: «Милостивый государь! Теперь я не осмелюсь принимать вас у себя, ведь мои помещения покажутся вам слишком бедными!» Через две недели Фуке оказался в королевской тюрьме, где и умер 19 лет спустя.
Одна из комнат дворца Во-ле-Виконт, который принадлежал Николя Фуке
Новое время и растущие потребности правителей (деньги нужны были не только на развлечения, но и на войны) привели к расцвету банкиров. И теперь уже они соревновались с королями в безумных тратах. Якоб Фугер из Аугсбурга (1459–1525) разбогател на монополии на добычу меди и серебра в Штирии, Тироле, Венгрии и других землях. В 1519 году он сделал императором Священной Римской империи Карла V, одолжив ему около миллиона гульденов. Для Фугера это не было разорительно: капиталы его семьи оценивались в 7 миллионов гульденов. Отношение Фугера к своему богатству было сложным. Он хотел быть уверенным, что церковный и человеческий суд не считают монополии беззаконным и греховным делом. Он советовался с известным католическим богословом Иоганном Экком и даже оплатил его поездку к самым авторитетным юристам в Болонью.
При этом он не стеснялся показывать правителям, что не только богаче их, но и способен на такие же бессмысленные траты. Принимая у себя императора Карла V, Фугер приказал топить спальню государя корой коричного дерева (ценнейший колониальный товар), а «дрова» разжигал долговой распиской монарха. Так что манера прикуривать от крупных купюр имеет куда более давнюю историю, чем само курение.
Карл Беккер. "Якоб Фуггер сжигает векселя перед Карлом V",1866 г.
Широта русской натуры
Константин Маковский. "Боярский свадебный пир", 1883 год
Российский двор иногда превосходил французский своим размахом
Статус средневекового русского князя (как и его европейского «коллеги») определялся не тем, сколько он мог накопить, а сколько мог раздать. Щедрость — это не просто плата за услуги. В средневековом мире раздача боевым друзьям «злата и серебра» приобщала их к магической удаче и славе вождя. Креститель Руси князь Владимир Святославич (980–1015) как-то услышал ропот подвыпившей дружины: «Какое житье наше горькое, кормит нас с деревянных ложек, не с серебряных». И тут же велел «исковать ложки серебряные для дружины».
Домонгольская Русь была страной с развитой внешней торговлей. Из Византии везли шелк, пряности и вино в амфорах. Из Германии — бронзовые чаши и мечи. Из Прибалтики — янтарь, из Ирана — фаянсовую посуду и диковинки вроде индийских шахмат. Огромные усадьбы новгородских бояр (до разгрома Москвой торговый Новгород был куда богаче Москвы) хранили настоящие сокровища. В 1207 году новгородцы в духе средневековой демократии громили резиденцию посадника Дмитра. После грабежа «разделиша» его имущество, и каждому досталось по три гривны, то есть по 150 граммов серебра.
После «собирания земель русских» никто в стране не мог сравниться богатством с московским боярством. Независимо от личного состояния знатный человек был обязан государю военной службой. Поэтому он обзаводился комплектом импортного оружия («шолом черкасской, да юшман шамахейской… саблю турскую») ценой от 50 рублей и выше — стоимость целой деревни. Роль лошадей в домашинную эпоху часто сравнивают с ролью современных автомобилей: мол, дорогой конь — это как хороший лимузин. Но на боевом коне предстояло воевать, и в критическую минуту он должен был спасти жизнь хозяину — так что он был скорее личным танком.
Реконструкция знатного боярина второй половины XIII в. — начала XIV в.; мастерская В«РатоборцыВ». Фото — А. Бойков.
Чтобы тянуть такие расходы, нужны были совсем другие доходы. Бояре в допетровские времена (а их были единицы, от силы несколько десятков семей) владели десятками тысяч крестьянских дворов. Статус обязывал не только жить на широкую ногу, но и умирать соответственно. Боярин Федор Шереметев, например, отложил на собственные похороны 3000 рублей — сумму по тем временам гигантскую. А еще 2000 рублей, вырученных от продажи хлеба из своих вотчин, он завещал на выкуп пленных из Крыма.
Во второй половине XVII века в Россию начали проникать европейские нравы, и представления о роскоши у русских и европейцев стали сближаться. Один французский гость как-то заметил, что дом фаворита царевны Софьи, боярина князя Василия Голицына, — один из самых великолепных во всей Европе. Внутри гости отмечали не только богатую библиотеку и любимые «боевые и столовые» часы, но и подаренную царевной роскошную кровать: «немецкую ореховую, резную, резь сквозная, личины человеческие и птицы и травы, на кровати верх ореховый же резной, в средине зеркало круглое».
Реконструкция первоначального облика палат князя Василия Голицына Дмитрием Суховым
Знать, уже полуевропеизированная, оказалась вполне готова к культурной революции Петра I. Дамы осваивали европейские моды, танцы и язык мушек: «На правой груди — отдается в любовь к ковалеру; под глазом — печаль; промеж грудей — любовь нелицемерная». Испанский посол герцог де Лириа в 1728 году констатировал: «Здешний двор своею роскошью и великолепием превосходит даже самые богатейшие, потому что здесь все богаче, чем даже в Париже».
"Язык мушек"
А вот с нравами успехи были скромнее. В первой половине XVIII века светские люди пили без меры, били лакеев прямо во дворце, отличались грубым шутовством, жульничали в картах и ходили в театр только под угрозой штрафа. Один из тогдашних способов показать свое богатство — «открытый дом». Любой, кого представили хозяину, мог прийти к обеду без приглашения. В таких домах, по выражению поэта Державина, ежедневно накрывали «дружеский незваный стол» на 20–30 человек.
Смесь роскоши и варварства начала уходить в прошлое только в последней трети XVIII века. Молодые обеспеченные россияне отправлялись заканчивать образование за границу, осматривали памятники архитектуры и садового искусства, ходили по галереям и библиотекам. На смену петровскому «всепьянейшему собору» пришли эрмитажные вечера Екатерины II, где она была элегантной хозяйкой салона. Вельможа-историк князь Михаил Щербатов замечал: «Екипажи возблистали златом, дорогие лошеди, не столько для нужды удобные, как единственно для виду, учинились нужные для вожения позлащенных карет. Домы стали украшаться позолотою, шелковыми обоями во всех комнатах, дорогими мебелями, зеркалами и другими».
А. Н. Бенуа. "Выход императрицы Екатерины II", 1912
Граф Петр Борисович Шереметев, владелец 200 000 крепостных и роскошной дачи Кусково, не представлял жизни без французских вин и выписывал их оптом: «Бургонского красного — 600 бутылок; бургонского белого мюльсо — 200 бутылок; шампанского пенистого — 200 бутылок…» Отечественного производителя граф не жаловал и закупал за границей всё для повседневной жизни: ткани, кареты, обои, костюмы, табак, кофе, сосиски, шоколад, голландскую селедку, итальянские макароны, пармский сыр, «окорока американских свиней», английское пиво и зубочистки. Живопись он ценил, но не разбирался в ней, закупая полотна оптом по 200–300 штук — по 3–5 рублей за картину, они служили почти как обои. Сюжеты его не особенно волновали: «голова фламандская», «пожар» или «битые птицы».
Его сын, обер-гофмаршал двора и директор императорских театров Николай Петрович, в отличие от грубоватого отца, обладал отменным вкусом. На его деньги построили театрально-дворцовый комплекс в Останкине, театральные здания в Кускове и Маркове, дома в Павловске и Гатчине, мызу Шампетр и Фонтанный дом в Петербурге. Правда, жить в тогдашних роскошных интерьерах было не слишком удобно: по анфиладам залов гуляли сквозняки, в щелях и дорогой обивке гнездились клопы, отопление и вентиляция оставляли желать лучшего, а «удобства» были далеки от современных норм гигиены — в роскошных спальнях держали «ночные вазоны». В останкинских хоромах уже стояло биде из красного дерева, но имелось всего три рукомойника, и юная аристократка перед выездом в свет спрашивала у маменьки: «Для какого декольте шею мыть — большого или малого?»
Николай Петрович Шереметев вошел в историю русской культуры еще и как создатель одного из лучших театров. В подмосковном Кускове он устроил театр-школу, где обучал крепостных актерскому мастерству. Благодаря ему выросли поколения крепостных актеров, музыкантов и композиторов.
Сцена театра XVIII века
Коллекционные вина, живопись и крепостные театры прекрасно уживались тогда с самым утонченным щегольством. Известен случай, когда князь Александр Куракин, играя в карты у императрицы Екатерины, проигрался от волнения, заметив, что его перстень не подходит к табакерке, а та — к остальному туалету. Куракин не носил на кафтанах никаких пуговиц, кроме бриллиантовых. Не чужд он был и других удовольствий: оставил не менее семидесяти отпрысков от крепостных наложниц.
С ним соперничал владелец подмосковного Архангельского и 31 000 крепостных душ Николай Борисович Юсупов. Современники говорили, что он «даже в старости маститой приносил дань удивления прекрасному полу». Юсупов держал труппу, танцовщицы которой во время выступления по знаку хозяина одновременно сбрасывали одежду и продолжали танцевать. В его кабинете в Архангельском висело триста портретов дам, расположением которых он пользовался. Пушкин писал о нем в оде «К вельможе»: «Ты понял жизни цель, счастливый человек, Для жизни ты живешь».
Н.Ланкре. "Танцовщица Камарго"
В XIX веке потребности продолжали расти. Для воспитанного человека важными стали дорогое образование и приобретение одежды, обстановки, экипажа и множества вещей, которые уже не могли быть произведены бесплатным трудом крепостных. Городские усадьбы знати ушли в прошлое, но нормальная, по понятиям человека из «хорошего общества», квартира в Петербурге имела 22 комнаты: две гостиные, большая и малая столовые, чайная, курительная, гардеробная, будуары, комнаты для гостей, прислуги, гувернера и отдельный «господский» туалет.
В XIX веке светский человек просто не мог обойтись без ресторана. До конца столетия в столице особенно котировался французский «Донон». Там умели удивить любого: заезжала ли на пару дней целая оперная труппа, заказывали ли котлеты из соловьиных языков или вина из погребов самого Наполеона. В эти заведения «высокой кухни» с «немилостивыми ценами» ходила высшая знать, вплоть до членов императорской фамилии.
Ресторан "Донон" в Петербурге
После крестьянской реформы дворянство заметно обеднело. Рестораторам пришлось заманивать купеческую молодежь азартными играми и отдельными кабинетами. Клиенты не стеснялись: швыряли бутылки «Вдовы Клико» в зеркала, купали хористок в шампанском и заказывали «хождение по мукам». Загулявший гость требовал сто порций фирменного салата «оливье» по 15 рублей и топтал его в сапогах под грустную музыку. А чтобы привлечь внимание цыганки, из окон «Яра» могли поливать улицу лучшими винами.
Портрет Барбы-Николь Клико-Понсарден, той самой мадам Клико которая привела к успеху винодельческое предприятие своего свекра Филиппа Клико-Муирона
Впрочем, уже во втором или третьем поколении тогдашние «новые русские» превращались в профессиональных менеджеров, ученых и ценителей искусства. Братья Рябушинские, унаследовав капитал в 20 миллионов рублей, оставили заметный след в истории. Сергей и Степан (те самые, что создали Московское товарищество автомобильного завода, позже ставшее автозаводом имени Лихачева) собрали уникальную коллекцию древнерусских икон. Она хранилась в особняке Степана на Малой Никитской — шедевре русского модерна. Михаил коллекционировал работы русских художников и французских импрессионистов. Младший, Федор, пожертвовал 200 тысяч рублей Русскому географическому обществу на экспедицию на Камчатку. А старший, Павел Павлович, с состоянием в 15 миллионов рублей на 1917 год, ушел в политику. В августе 1917 года он выступал на Всероссийском торгово-промышленном съезде и призывал и «верхи», и «низы» одуматься: «Катастрофа, финансово-экономический провал будет для России неизбежен, если мы уже не находимся перед катастрофой... Пусть проявится стойкая натура купеческая! Люди торговые, надо спасать землю русскую». Уже в эмиграции он признал: «Русская буржуазия, численно слабая, не в состоянии была выступить в ответственный момент той регулирующей силой, которая помешала бы событиям идти по неверному пути... В наступивший роковой момент стихийная волна жизни перекатилась через всех нас, смяла, размела и разбила».
Сергей и Степан Рябушинские обсуждают план строительства АМО. Тюфелева роща, 1916 г.
