Кажется, мы привыкли представлять окопную жизнь мировых войн по ярким плакатам: штыковая атака, грохот снарядов, колючка. Сплошная романтика и героизм.
Только солдат той эпохи, услышав такую метафору, скорее всего устало усмехнулся бы. Потому что каждый день его ломала вещь куда тише и упрямее. Вода под ногами. Она выводила людей из строя массово — порой эффективнее, чем рассчитывал противник. Как именно это работало, разберем по порядку, начав с обычного быта в траншее.
Как жили солдаты в окопах
До войны Гарри Дринкуотер стоял за прилавком в лавке в Стратфорде-на-Эйвоне, родном городке Шекспира, тихом и насквозь мирном. Его, кстати, едва не забраковали: полдюйма не хватило до нужного роста. Но он всё равно нашёл батальон, который его взял.
Гарри Дринкуотер
В декабре 1915 года Дринкуотер оказался в районе Сюзанны на Сомме. Расквартировали его в палатках по двенадцать человек, между немецкими позициями и собственной тяжёлой артиллерией. В кармане лежал тайный дневник: вести записи на фронте строжайше запрещали, но он вёл. И первое, что он увидел, было почти красиво. Щёлочки света из палаток отражались в лужах, и всё это походило на сказочную страну. «Завтра идём в окопы, — записал он. — Что у нас выйдет, не знаю».
Сказка кончилась на следующий день.
Дальше в его записях — будни, в которых нет ни одного выстрела, зато есть всё остальное. Грязи в траншее столько, что просто шагнуть вперёд нельзя: Дринкуотер упирался локтями в скользкие глиняные стены и подтягивал себя дальше, как альпинист на отвесной скале. Пол землянки — жижа по колено. Еда (холодный бекон, хлеб и джем) висела в мешке под потолком, с которого капала грязь, так что каждый обед наполовину был обедом, наполовину дегустацией суглинка. А спал он, по собственной записи, около часа в сутки — стоя, и то и дело просыпался от крысы, перебегавшей по плечу. Крыс, которых фронтовики в письмах описывали чуть ли не кошачьими.
Дринкуотер был не на самом страшном участке и не в самый страшный день. Это просто норма передовой.
Жизнь в окопах Первой мировой войны — это не только обстрелы, но и постоянная сырость под ногами.
Так траншея встречала почти всех. Рядовой Уолтер Хэйр из Западно-Йоркширского полка впервые спустился в окоп на Сомме — и сразу ушёл в жидкое месиво по колено, не веря своим глазам. На учениях о таком не предупреждал никто: сапоги в подготовке солдата считались мелочью. На фронте они оказались вопросом жизни. А откуда бралось столько воды? Ответ лежит буквально под ногами — в геологии.
Убрать воду, конечно, пытались. Откачивали ручными помпами, вычерпывали вёдрами, а где не было ни того ни другого — касками. Но часто к утру всё возвращалось. Это была не уборка, а сизифов труд по колено в ледяной жиже.
Окопная стопа: болезнь мокрых сапог
Назвали её просто и страшно — окопная стопа (по-английски trench foot, иногда говорят «траншейная стопа»). И первое, что про неё нужно знать: мороз для неё не нужен.
Современные врачи относят окопную стопу к non-freezing cold injury — холодовым травмам без замерзания тканей. В этом всё коварство. Обморожение — это когда ткани губит лёд. Окопная стопа — когда их ломает долгая связка воды, холода, неподвижности и сдавленной обуви, и при этом ни одна капля не превращается в лёд. Риск появляется уже при плюсовой температуре, примерно от нуля до плюс пятнадцати, если ноги часами и сутками остаются мокрыми, холодными и стиснутыми ботинком.
И вот почему вода тут опаснее самого холода. Сухой мороз человек ещё может обмануть слоями одежды. Вода обманывать не даёт: она выдавливает воздух из ткани, убивает теплоизоляцию и превращает ботинок из защиты в холодный компресс, который не снять. Тело в ответ сужает сосуды, нарушается микроциркуляция, нарастает отёк, повреждаются нервы — и в тяжёлых случаях ткани действительно начинают погибать.
И самое жуткое здесь вот что: сначала нога не болит, а немеет. Солдат продолжает стоять в воде, а повреждение нарастает почти без сигнала тревоги.
Фронтовики вспоминали, что чувствительность пропадала пугающе глубоко — человек мог попросту не замечать, что повредил ногу всерьёз. А настоящая боль приходила потом, при согревании: кровь возвращалась в разрушенные сосуды, и бойцы описывали это одинаково — будто к ступне прижали раскалённое докрасна железо. Спасение болело сильнее самой болезни.
Со стороны это выглядело так. Сначала кожа белела и сморщивалась, как после слишком долгой ванны. Потом — онемение, отёк, багровые пятна, пузыри. От грязи и сырости носок и верхний слой кожи могли срастись в одно целое: канадский рядовой Сондерс вспоминал, что снять такие носки удавалось только одним способом — срезав ножом. Один солдат с такими ногами — личная трагедия. Десятки тысяч — уже военная проблема.
В сырой одежде, которую неделями нельзя было ни постирать, ни высушить, прекрасно жила платяная вошь, разносившая окопную лихорадку: высокая температура, выматывающая ломота в суставах, тяжёлая апатия.
Как мокрые ноги били по армии
Принято считать, что солдата выбивает из строя пуля или осколок. Статистика Первой мировой говорит другое.
За одну зиму 1914–1915 годов только в британской армии с окопной стопой в госпиталь попало больше двадцати тысяч человек. А в декабре 1914-го штаб 48-й дивизии зафиксировал соотношение, от которого штабным офицерам должно было стать нехорошо: потери от сырости превысили потери от немецких пуль и снарядов втрое.
Три к одному. В пользу воды, а не противника.
Военные называют это санитарными потерями — когда армия теряет бойцов не от оружия, а от болезней и условий. И здесь прячется главная мысль: окопная стопа была болезнью не только ноги, но и всей военной машины. Один солдат мог по лени забыть сменить носки. Но десять тысяч солдат с гниющими ногами означали другое: что провалилась система — дренаж, настилы, снабжение сухими носками, ротация, контроль офицеров. Нога в окопной войне стала боевым ресурсом наравне с патронами. Можно иметь винтовку и приказ наступать, но если человек не способен стоять, армия заканчивается на уровне ботинка.
Как армии воевали с водой в окопах
Когда в конце ноября 1914-го в один из британских госпиталей во Франции разом привезли первые шесть десятков солдат с почерневшими, распухшими ногами, врачи попросту не знали, что с этим делать: болезнь была новой. Спасла случайность — один хирург вспомнил вычитанное где-то средство, которым канадские лесорубы и старатели лечили обмороженные ноги: скипидарное масло. Помогло. С этого растерянного эпизода и началась большая война медицины с сыростью.
Первое, что сделало командование, было совсем не лечением. Они пошли по пути дисциплины. Рассудили просто: если у солдата гниют ноги, значит, офицер плохо смотрит. В Канадском корпусе генерал Артур Карри как раз так и снизил заболеваемость. Профилактику сделали делом чести командира. За состояние ног подчинённого офицер отвечал почти как за исправность винтовки.
Звучит жёстко. Но сработало безотказно.
Дальше началась скучная рутина, которая спасала жизни. Солдатам приказали менять носки, сушить и растирать ноги, проходить утренние осмотры. На передовой у каждого должно было быть три пары носков, и менять их требовалось минимум дважды в день. Сухие носки стали боевой ценностью. А дно окопов застилали дакбордами — деревянными решётчатыми настилами, которые клали прямо поверх дренажных канав.
На фоне пушек и первых танков эти деревянные решётки выглядели почти смешно. Но для пехоты они значили не меньше. Дакборд поднимал ногу над водой сантиметров на десять. И порой именно эти десять сантиметров решали, останется батальон в строю или уедет в госпиталь.
А ещё ноги мазали китовым жиром. Каждый солдат втирал его в ступни, создавая водонепроницаемую плёнку. Расход был промышленный. Один пехотный батальон на передовой тратил до десяти галлонов — почти сорок литров китового жира в сутки. Спрос на китов в ту войну взлетел так, что промысел в Южной Атлантике работал на износ. Из китового жира гнали глицерин для пороха, делали незамерзающую смазку для винтовок, пропитывали им джут для мешков с песком, которыми укрепляли брустверы. Этим же жиром лётчики мазали лица от обморожения в открытых кабинах. А в тылу из него делали маргарин.
А что было во Вторую мировую
К следующей большой войне про окопную стопу уже всё знали, и она перестала быть массовой катастрофой.
Помогла прежде всего сама война. Она стала подвижной. Там, где в 1915-м солдаты месяцами стояли в одной и той же луже, теперь фронт катился вперёд танковыми клиньями. Времени врасти ногами в грязь почти не оставалось. А там, где окопы всё-таки были — под Ленинградом, в Италии, на тихоокеанских островах, — уже системно копали дренаж, стелили настилы, отводили воду. К концу войны подоспели и антибиотики. Саму болезнь они не отменяли, зато резко сократили число гангрен и ампутаций.
Главное же — то, что в Первую мировую было отчаянной импровизацией, во Вторую стало скучной нормой. Регулярная смена носков, сушка, осмотр ног, ротация из сырых участков — всё это прописали в уставах.
И всё же вода никуда не делась. Она просто ждала сбоя в системе. На Восточном фронте её приносила распутица — осенняя и весенняя жижа, в которой тонули и люди, и техника.
На Тихом океане появилась тропическая родня окопной стопы: жара, вечная сырость, гниющая кожа. А самый громкий случай — Арденны, зима 1944 года. Во время «Битвы за выступ» немецкое наступление застало американцев врасплох. Многие части ещё донашивали летнее обмундирование, потому что командиры были уверены — война закончится раньше холодов. Расплата вышла страшной.
За ту зиму американские войска в Северо-Западной Европе потеряли от обморожений и окопной стопы около 71 тысячи человек. Почти столько же, сколько британцы за всю Первую мировую. В отдельных подразделениях под Арденнами мокрые и обмороженные ноги выбивали людей чаще, чем немецкие пули. Так что проблему не решили раз и навсегда. Её приручили. Из стихийного бедствия превратили в управляемый риск, накрепко связанный с дисциплиной и снабжением.