В седьмом классе я твердо решил стать геологом. Пока мои одноклассники грезили о погонах и космосе, меня манила тайга. Правда, к старшим классам я успел передумать раз десять и в итоге подался в астрофизику. Но романтика полевых экспедиций никуда не делась.
Но романтика геологов меня зацепила. Бродить по тайге, открывать новые месторождения. Эти люди и их судьбы всегда вызывали у меня огромное уважение.
Человек добровольно уходил туда, где нет ни магазина, ни дороги, ни телефона, ни врача. И считал это лучшей работой в мире. Ни позвонить, ни в аптеку сбегать, ни скорую вызвать. До ближайшего жилья сотни километров и вертолет, который прилетит, когда распогодится. А распогодиться могло и через две недели.
И это были будни не сотни отчаянных одиночек, а тысяч работников геологоразведки. От геологов и геофизиков до буровиков, радистов, поваров и сезонных рабочих. Как же была устроена такая жизнь?
Государство без флага и магазинов
В зависимости от задач группа геологов насчитывала от нескольких человек до нескольких десятков, а иногда и целый полевой поселок на сезон.
И главное — временная структура, внутри которой заново собирались функции государства: власть, снабжение, медицина, связь, безопасность, распределение труда и даже моральный климат. По сути, это было маленькое государство, только всё это умещалось в несколько палаток.
Власть принадлежала начальнику партии геологов. Он отвечал за всё, от маршрута до последней банки тушенки. Под ним научное ядро: геологи, геофизики, топографы. Ошибка топографа на городской карте — это лишних десять минут пути. Ошибка на карте в тайге — это группа, не вышедшая к реке, и заброска, ушедшая мимо. Самой крепкой кастой были буровики, ворочавшие железо. Был радист — единственная ниточка к большой земле. Был повар. И пестрая масса сезонников: студенты-практиканты, бывалые таежники, случайные люди с непростой биографией, но часто с золотыми руками.
А смысл всей этой машины был простой. Советская индустриализация стояла не только на заводах. До любой шахты, нефтяной вышки или нового города всегда сначала шел человек с молотком, картой и мокрыми сапогами. И находил, где брать руду, уголь, нефть. Эти люди буквально открывали страну ногами. Оставалось малое — в ней выжить.
Повар, тушенка и цинга
Еду завозили вертолетами и вездеходами сразу на сезон. База жила месяцами, а маршрутные группы уходили в автономки на дни и недели. Порой с таким запасом, что каждый сухарь превращался в стратегический ресурс. На тяжелых маршрутах с рюкзаком и в холоде расход энергии мог доходить до 4000–4500 калорий в день, и кормить человека приходилось под стать.
Иллюстрация
Основа — то, что не портится и мало весит: сухари, сахар, крупа, тушенка, сгущенка, сало. Из этого варили супы с сайрой, кашу с тушенкой. Получалась вполне достойная и вкусная еда. Беда подкрадывалась тихо: месяцами на одних консервах человек доползал до авитаминоза, а там и цинга на горизонте. Спасал подножный корм, который начальство не запрещало, а поощряло: рыба, дичь, грибы, ягоды, дикий лук. На Севере свежая рыба становилась не лакомством, а почти лекарством.
Логичный вопрос — где брать витамины. Хорошо, что это не Средние века, все уже знали про цингу и витамин С. Часто использовали опыт блокадников Ленинграда — варили хвою. Хвойный напиток содержит мегаконцентрат витамина С, в разы больше чем в лимоне.
Ну и, конечно, с группой был опытный повар. После мокрого, выматывающего маршрута тарелка горячей каши с тушенкой работала как психотерапия, медицина и господдержка в одном котле. Подозреваю, что повар в тайге значил для боевого духа больше, чем любой начальник.
Минус сорок и один истопник
В северных и высокоширотных районах отопительный сезон тянулся большую часть года. Жильем служила двухслойная брезентовая палатка: внутренний тент держал воздушную прослойку, как стеклопакет, только из ткани. Грела всё это дровяная печурка размером с тумбочку.
И тут появлялась главная должность зимовки.
Истопник.
Ночью кто-то один не спал и кормил печь. При минус сорока шутки кончались: погас огонь и палатка быстро превращалась в брезентовый холодильник с людьми внутри. Зазевался — искра из трубы поджигала купол, и выходило ровно наоборот. Между «замерзнуть» и «сгореть» стоял один невыспавшийся человек с поленом.
На долгих зимовках палатки достраивали рублеными избами и засыпными домиками прямо на месте.
Медведь и наган
Иллюстрация
Бурый медведь представлял угрозу, и шутки с ним кончались плохо. Начальники партий и старшие геологи носили револьверы. Так себе оружие против медведей, но спасало, если всадить весь барабан. Медведи нападали редко — большие лагеря их самих пугали.
Самый разобранный случай описал биолог-охотовед Михаил Кречмар, которого геологи как-то попросили составить инструкцию по безопасности в поле. Колыма, раннее утро 4 сентября 1984 года, густой снегопад, устье ручья Лабазного. На палатку маршрутной группы навалился медведь. Внутри спали геолог Русских и двое радиометристов — беспомощные, в спальных мешках. Зверь рвал брезент и людей, потом подмял самого Русских и давил, пока тот не затих. Шевельнуться он не давал никому.
Михаил Кречмар
Шанс появился, когда медведь потащил тело одного из радиометристов в кусты. Русских вытащил наган и выстрелил с пяти-шести метров. Зверь бросился назад, снова рвал его — и только последними выстрелами раненого медведя удалось добить. Оба радиометриста погибли.
Но самый опасный зверь в тайге, как ни странно, ходил на двух ногах.
За сезон — почти на «Запорожец»
Зачем люди добровольно лезли во всё это? Кроме энтузиазма, государство обеспечивало хорошие гонорары, потому что геологи делали важное для страны дело.
За один удачный северный сезон можно было привезти сумму, которая вплотную подводила к новенькому «Запорожцу» — он стоил порядка трех тысяч рублей. На «Москвич», «Жигули», а тем более «Волгу» чаще копили несколько сезонов.
И всё же деньги объясняют не всё. Геология давала то, чего в обычной советской жизни было не достать: пространство, риск, самостоятельность и чувство, что ты не перекладываешь бумажки, а открываешь страну буквально ногами. Над душой — никакого начальства с графином и графиком. Только ты, карта и горизонт.