Вы когда-нибудь задумывались, каким образом на страницах абсолютно фантастической повести «Золотой ключик, или Приключения Буратино» возник Карабас-Барабас — хозяин театра и самый близкий приятель Тарабарского короля? Оказывается, Алексей Толстой создал этот образ, взяв за основу Мейерхольда. И у писателя имелись причины придать самому отвратительному персонажу своей книги черты такой знаковой личности своего времени.
Началось всё с того, что Луначарский поставил именно Мейерхольда во главе Театрального отдела Наркомпроса (ТЕО). В первый же день на новом посту тот нарядился пролетарским вождём — таким он себя воображал после того, как побывал в приёмной Троцкого. На казённые деньги он завёл френч, краги и красную звезду на фуражку. Кроме звезды приколол себе на грудь бумажный портрет Ленина. И теперь, разговаривая с теми, кого удостаивал своим вниманием, он указывал пальцем на этот портрет и не к месту повторял: «Я это говорю вам от имени революции!». На столе в его кабинете, рядом с бумагами, появился маузер. Позже с этим маузером он будет ходить на репетиции в собственный театр собственного имени. Это было пострашнее плётки-семихвостки, которой управлял своим театром Карабас-Барабас. У дверей на часах стояли вооружённые до зубов матросы.
Каким образом они там оказались? Уже в первые дни Всеволод Эмильевич лихо заявил о себе в новом творческом амплуа:
«Поскольку среди служащих ТЕО имеется явно саботажнический элемент и лица, недостаточно сочувствующие проведению коммунистической идеологии во вверенном мне учреждении, я прошу временно прикомандировать к ТЕО в мое распоряжение восемь политработников из числа красных моряков.
Заведующий ТЕО В. Мейерхольд».
Фрагмент письма Всеволода Мейерхольда начальнику Главполитвода т. Зофу. 25 октября 1920 года
Известен эпизод, когда Мейерхольд, не выходя из собственного кабинета, распорядился матросам взять под арест посетителя, чьи взгляды пришлись ему не по нраву. Этим посетителем оказался писатель Илья Эренбург, ещё не перенявший повадки пролетарских деятелей культуры. Те же матросы помогли Мейерхольду выставить балетмейстера Голейзовского из дома, принадлежавшего самому Голейзовскому. Оправдание звучало убедительно: заведующему ТЕО Наркомпроса по чину полагается именно такой особняк, а кроме того — что за пустой вопрос? — где-то же он должен жить, есть и спать. Приём вполне в духе Шарикова. И спал он, и ел за чужим столом, и в украденной постели чувствовал себя преспокойно. Наверное, уютно похрапывал. Этот пролетарский стиль шариковского образца сделается отныне фирменным мейерхольдовским. Примером ему и здесь служил Троцкий. Мейерхольд сам возвёл себя в театральные диктаторы от большевизма, стал вождём некоего «театрального октября». Он объявил крестовый — виноват, пятизвёздочно-кликушеский — поход против традиционной российской сценической культуры и потребовал, чтобы все театральные деятели шли за ним. Тем, кто медлил и отставал, он грозил расстрелом. Вся большевистская печать усердно помогала ему громить академические театры — МХАТ и другие. Мейерхольд звал к тотальному бунту против старого искусства, против основ уже прочно сложившейся национальной культуры: «кто этим восторгается, лови себя на том, что заедает тебя всесильное мещанство, из пут которого надлежит тебе вырваться, если хочешь стать гражданином нового, коммунистического мира».
Затем он задумал вообще упразднить профессиональных актёров и дать рабочим и крестьянам возможность самим играть на сцене — в свободное от основной работы время. На многочисленных заседаниях, собраниях и съездах он непременно устраивал скандалы с истерическими выкриками и заклинаниями вроде: «Вы все тут охвостье Чайковского! Гнездо реакции! Враги революции!» — и угрожал арестами.
Но Луначарский вдруг взял да и написал с какой-то недоброй иронией: «Увлекающийся Всеволод Эмильевич немедленно сел на боевого коня футуристического типа и повёл сторонников “Октября в театре” на штурм “контрреволюционных” твердынь академизма...». И лишил его диктаторских полномочий. Короче говоря, Мейерхольд не справился с руководством театральной политикой всей страны.
Тогда ему отдали под управление один-единственный театр. Свои эксперименты он начал с малого. Назвал его «Театр номер первый в РСФСР». Потом — ещё проще: «Театр имени Всеволода Мейерхольда». Первый свой спектакль «Земля дыбом» он не слишком осмотрительно — но кто тогда мог знать? — посвятил своему покровителю и «первому красноармейцу Льву Давидовичу Троцкому».
Булгаков
Тогда-то автор «Белой гвардии» впервые и подивился политическому подхалимажу футуриста от режиссуры — подхалимажу, поражавшему и своей формой, и своим размахом. Ещё никогда Троцкому не льстили настолько старательно и с настолько грандиозным охватом.
А вслед за тем начались настоящие, подлинные шедевры самого Мейерхольда. Только вот о том, что это шедевры, современники ещё не догадывались. Знание это принадлежит нам, а не им; а деятели культуры той поры, нашим знанием не вооружённые, свои ошибочные суждения отстаивали в форме, прямо скажем, оскорбительной и непозволительно категоричной. Сошлюсь для примера на слова тогдашней управляющей академическими театрами Е.К. Малиновской, написанные ею в официальном письме наркому Луначарскому и касающиеся как раз спектакля «Земля дыбом»:
«Мне представляется гр. Мейерхольд психически ненормальным существом, проделывающим кошмарные опыты… Автомобиль, велосипеды, мотоциклы, форменное сражение с бесчисленными выстрелами, заполнившими дымом всё здание, живая курица, отправление естественных потребностей на сцене, “туалет” императора, — всё это бездарно, грубо, нагло и является результатом той же болезни. Всего перечисленного совершенно достаточно для изоляции гр. Мейерхольда в доме умалишенных».
«Глубокоуважаемый Лев Давыдович.
Ввиду того, что спектакль „Земля дыбом“ и в этом сезоне собирает большое количество рабочих, красноармейцев и комсомольцев, и так как снятие названной пьесы с репертуара поставит наш театр в крайне затруднительное положение (у нас в репертуаре всего 3 пьесы), просим Вас, Лев Давыдович, подтвердить прежние приказы Ваши о снабжении нашего театра, никем, кроме Вас, не поддерживаемого, всем необходимым для спектакля „Земля дыбом“.
Нам необходимы:
1) Три мотоцикла с лодочками (раза 3 в неделю): 2 на полтора часа (с 8 до 9 ½ ч. вечера; один на 2 ½ часа (с 8 до 10 ½ ч. вечера).
2) Автомобиль легковой, как в прошлом сезоне.
Приношу извинение за беспокойство. От лица всего коллектива приношу Вам глубочайшую благодарность.
С коммунистическим приветом, Всеволод Мейерхольд» .
Из письма Всеволода Мейерхольда Льву Троцкому. 29 октября 1923 года
27 июня 1939 г. «Признаю себя виновным в том, что, во-первых: в годах 1923−1925 состоял в антисоветской троцкистской организации… Результатом этой преступной связи была моя вредительская работа на театре… Во-вторых. В годы приблизительно 1932−1935 состоял в антисоветской правотроцкистской организации… В-третьих. Был привлечен в шпионскую работу неким Фредом Греем (английским подданным), с которым я знаком с 1913 года. «Я скрыл от следствия одно важное обстоятельство — я являюсь еще и агентом японской разведки».
И это было не единственное представление, где «новатор» вынуждал артистов прямо на сцене справлять «по-маленькому» и «по-большому». Подобное случалось даже в спектаклях по русским классикам, даже в пьесах А.Н. Островского. Так это и становится отличительной чертой новаторства как такового.
Однажды актёры решили саботировать репетиции и спектакли «первого красного режиссёра» — возможно, им хотелось справлять естественные надобности не по-собачьи. А может, дело было в другом. Тогда Мейерхольд, в совершенно диком виде, выбежал на улицу и напугал первого попавшегося красноармейца требованием — с предъявлением мандатов — немедленно арестовать лично им установленных «врагов революции». Бедняге пришлось долго втолковывать странному взъерошенному человеку, что тому стоило бы позвонить в ЧК. Звонил ли он туда, история умалчивает. Зато доподлинно известно, что вскоре из его театра, словно от чумы, разбежались самые талантливые актёры — например, Игорь Ильинский, Мария Бабанова, Эраст Гарин.
Как-то странно было узнать, что Булгаков лишь однажды — и то по настойчивой просьбе едва ли не самого Луначарского — посетил представление Мейерхольда, который из кожи вон лез, чтобы сделаться единоличным проводником «искусства будущего» в России. Бывало, Михаила Афанасьевича вновь приглашали получить удовольствие и стать свидетелем триумфального шествия нового сверхискусства, но он неизменно отделывался одной фразой: «Я своё удовольствие всегда справлю», надевал бабочку и уезжал в «самый консервативный» Большой театр — на «Аиду» или «Фауста».
Всеволод Мейерхольд и Зинаида Райх
Теперь, по подсчётам специалистов, Булгаков занимает второе место среди тех, на кого Мейерхольд писал доносы. Первым идёт Эренбург, который, как ни странно, всё же стал соратником Мейерхольда по футуризму. Сам же Мейерхольд буквально заваливал компетентные органы секретными просьбами заключить Эренбурга «особенно далеко и надолго».
На Булгакова Мейерхольд нападал открыто только через газеты и журналы, поэтому его доносы на Булгакова имели публичный характер, что тогда было особенно опасно. В письме другу С.А. Ермолинскому от 14 июня 1936 года, вскоре после возвращения в Москву с киевских гастролей МХАТа, Булгаков, в частности, писал: «Когда поезд отошёл и я, быть может, в последний раз глянул на Днепр, вошёл в купе книгоноша, продал Люсе “Театр и драматургию” №4. Вижу, что она бледнеет, читая. На каждом шагу про меня. Но что пишут! Особенную гнусность отмочил Мейерхольд. Этот человек беспринципен настолько, что чудится, будто на нём нет штанов. Он ходит по белу свету в подштанниках».
Тот же эпизод зафиксирован в дневнике Е.С. Булгаковой от 12 июня 1936 года: «Когда ехали обратно, купили номер журнала “Театр и драматургия” в поезде. В передовой “Мольер” назван “низкопробной фальшивкой”. Потом — ещё несколько мерзостей, в том числе очень некрасивая выходка Мейерхольда в адрес М.А. А как Мейерхольд просил у М.А. пьесу — каждую, которую М.А. писал».
Номер «Театра и драматургии», купленный Булгаковыми, как я установил, был посвящён дискуссии на собрании московских театральных работников 26 марта 1936 года, вызванной публикациями в «Правде». В их числе была и статья «Внешний блеск и фальшивое содержание», после которой во МХАТе сняли «Кабалу святош» М. Булгакова.
В чём же заключалась та некрасивая выходка Мейерхольда, которую Булгаков окрестил «особенной гнусностью»? Вот она: «Театральная общественность ждёт, чтобы я в своём выступлении от критики других театров перешёл к развернутой самокритике... Есть такой Театр сатиры, хороший по существу театр... В этом театре смех превращается в зубоскальство. Этот театр начинает искать таких авторов, которые, с моей точки зрения, ни в какой мере не должны быть в него допущены. Сюда, например, пролез Булгаков».
Такой оказалась «самокритика» Мейерхольда. Принято считать, что именно эти его слова послужили поводом для снятия уже отрепетированного до генерального прогона «Ивана Васильевича» в том Театре сатиры.
Мейерхольд сделал донос наиболее мощным средством для реализации личных задач. Никто, кроме него, не владел этим средством с таким мастерством. Его доносы не просто подрывали основания отечественной культуры — за ними стояли реальные человеческие жертвы.
Возникает основание для по-настоящему страшных догадок о том, до каких границ могло разрастись самоутверждение Мейерхольда, утрачивавшего твёрдую опору после крушения его кумира и покровителя Троцкого. Он неожиданно направляет в ОГПУ прошение с нелепым, почти диким требованием «предоставить нам театральный зал ОГПУ в новом его здании на Б. Лубянке» и заявляет о полной готовности не только «обслуживать спектаклями... организованного зрителя», но и «в специально выделенном для этой цели составе своём принимать участие в совместной с сотрудниками ОГПУ культработе в клубе ОГПУ». Если к тому же принять на веру его решительное высказывание, переходящее из одной публикации в другую, — «надо расстреливать “врагов народа” прямо на сцене театра!», — то рождается ещё одна дикая мысль: не задумал ли Мейерхольд в этом новом своём статусе возродить традицию средневековых и времён Французской революции театрализованных публичных казней, которые тогда были самыми захватывающими зрелищами. О том, что в стенах тогдашнего ОГПУ уже могло зарождаться нечто подобное, имеются некоторые глухие сведения. Когда я готовил материалы для своей книги о Есенине, я обнаружил некоторые воспоминания, которые привели меня в ужас и показались непригодными для использования. Выяснилось, что богема тех лет не ограничивалась кокаином: самые избранные — например, через известного чекиста и друга творческой элиты тех лет Блюмкина — могли бывать на тайных просмотрах казней врагов народа. Это встряхивало не слабее наркотиков. Есенин, к моему великому огорчению, оказывается, мог быть причастен к подобным просмотрам. И не только он. Пожалуй, «культработники» из чекистов пытались даже режиссировать эти зрелища для избранных из богемы. Но им пока и в голову не приходило превратить это в публичный театр. А ведь какой успех имел бы такой театр. Главное, можно было бы продолжить уже накатанные традиции гладиаторских боёв или, например, гильотинирования на Гревской площади. Народ повалил бы в такой театр толпами. — Бред, конечно, — скажете вы мне. Не знаю. Ведь половой акт и публичное «по-большому». Мейерхольд уже показал. Осталось недалеко.
А о том, что беспринципность могла в самом Мейерхольде взять верх над мистическим почитанием смерти, опять же свидетельствуют факты. Например, он был в теснейшей и нежной дружбе с Тухачевским. Но когда того расстреляли, он сразу же дал выход своему нестерпимому зуду негодования на страницах «Советской культуры»: «Недрогнувшей рукой мы обезглавили гнусную кучку заговорщиков, осмелившихся посягнуть на счастье и жизнь страны Советов. В эти дни все наши помыслы обращены к нашему народу, завершающему дело социалистического строительства, к нашей героической партии большевиков руководимой гениальным вождём трудящегося человечества товарищем Сталиным».
Не помогло.
Арест Мейерхольда произошёл 20 июня 1939 года в ленинградской квартире. Помимо неё, у него, разумеется, имелось и московское жильё. Отдельные историки, называющие себя добровольцами, настаивают, что во время обысков работники НКВД забрали письмо, адресованное Сталину и написанное Зинаидой Райх. Они даже приводят из него фрагменты. Будто бы в этом послании она вступает со Сталиным в спор из-за спектакля по пьесе «Дама с камелиями», который вождю не приглянулся: «если вы не разбираетесь в искусстве, спросите Мейерхольда. Ты должен учиться у него искусству». Ясно, что сегодняшним фальшивомонетчикам от истории непременно требуется взбудоражить грозную тень Сталина. И выходит, что Сталин, выждав, вероятно, пять лет с премьеры той самой «Дамы с камелиями», чтобы замести следы, жестоко расправился с Мейерхольдом за причинённую досаду.
Однако если это дерзкое и сомнительное письмо действительно хранилось у Зинаиды Райх, то появилось оно, очевидно, гораздо раньше того года и с расчётом на Троцкого. Именно его все эти мейерхольды видели мессией, который присвоил для них новую землю обетованную и сделал Россию красной от крови.
Потому здесь самое время припомнить совет Сервантеса, адресованный правоохранителям его эпохи: фальсификаторов истории следовало бы вешать на площадях наравне с фальшивомонетчиками. Тогда, конечно, мы лишимся историков, зато останемся с Историей...
Булгаков, разумеется, не мог никак повлиять на Мейерхольда. Но при случае не отказывал себе в удовольствии пустить в его сторону какую-нибудь язвительную шутку среди журналистской братии. Рассказывают, например, что, появляясь в редакции «Гудка», он в морозы носил довольно потрёпанный тулупчик. И характеризовал его так: «Русский охабень. Мода конца семнадцатого столетия. В летописи первый раз упоминается под 1377 годом. Сейчас у Мейерхольда в таких охабнях думные бояре со второго этажа падают. Пострадавших актёров и зрителей отвозят в институт Склифосовского. Рекомендую посмотреть».
Позже Булгаков оставил колкости в адрес театра Мейерхольда и в печати — например, в «Роковых яйцах»: «Театр имени покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году, при постановке пушкинского “Бориса Годунова”, когда обрушились трапеции с голыми боярами, выбросил движущуюся разных цветов электрическую вывеску, возвещавшую пьесу писателя Эрендорга “Куриный дох” в постановке ученика Мейерхольда, заслуженного режиссера республики Кухтермана».
В одном из рассказов Булгаков передаёт основной мейерхольдовский метод биомеханики устами простого зрителя-рабочего: «И была такая скука, что хотелось биомахнуть его по уху», или что-то в этом роде.
Говорят, Мейерхольд в самом деле сильно желал поставить «Бориса Годунова». Но никак не осмеливался. Как ни странно, его удерживал суеверный страх — ещё одна странность Мейерхольда. Он чрезвычайно серьёзно воспринял картинку своей комической гибели, которую Булгаков предрекал ему от Пушкина. И когда он наконец решился, трапеции с голыми боярами на него не рухнули. Рухнул весь накатанный годами биомеханический аппарат государственности, основанной на доносительстве и подлости, а к этому ведь и сам Мейерхольд приложил свою правую руку. Оттого и гаснут у нас искры божьи…