Пишите письма

В общем, желание было, и жгучее, а мальчика не было и в помине. Не считать же красивым мальчиком моего единственного на тот момент ухажёра Женю Зайкина, который походил на мою фантазию разве что джинсами? Во всём остальном Женя сильно моей фантазии уступал. И не просто уступал, а проигрывал по всем пунктам. Кроме джинсов. Наверное, только поэтому я принимала Зайкины ухаживания, которые выражались в волочении моего портфеля по всем районным лужам, и наших романтичных походах в кино за пять рублей по субботам. На мультик «Лисёнок Вук». В девять утра. В полдень билеты стоили уже дороже, а у Зайкина в наличии всегда была только десятка. Короче, х*йня, а не красивый мальчик.

Если бы у меня тогда, в мои далёкие четырнадцать, был бы Интернет и Фотошоп – я бы через пару-тройку месяцев непременно нашла бы себе смуглого голубоглазого мучачо в варёнках, и была бы абсолютно щастлива, даже не смотря на то, что найденный мною Маугли непременно послал меня нах*й за жосткое фотошопное на*балово. Но ничего этого у меня не было. Были только Зайкин и моя фантазия. И была ещё газета «Московский Комсомолец», с ежемесячной рубрикой «Школа знакомств». Газету выписывала моя мама, а «Школу знакомств» читала я. Объявления там были какие-то странные. Типа: «Весна. Природа ожывает, и возрождаецца. И в моей душе тоже штото пытаецца родиться. Акушера мне, акушера!». Шляпа какая-то. Но, наверное, поэтому их и печатали. Подсознательно я уже догадывалась, что для того, чтобы мой крик души попал на страницы печатного издания, надо придумать что-то невероятно креативное. И я не спала ночами. Я скрипела мозгом, и выдумывала мощный креатив. Я выдавливала его из себя как тройню детей-сумоистов, и, наконец, выдавила. Это были стихи. Это были МЕГА-стихи, чо скрывать-то? И выглядели они так:

«Эй, классные ребята,
Кому нужна девчонка
Которая не курит, и не храпит во сне?
Которой без мущщины жыть очень х*евато…
Тогда найдись, мальчонка,
Что вдруг напишет мне!»
Я понимаю, что это очень странные и неподходящие стихи, особенно для читырнаццатилетней девочки, и для девяносто третьего года, но на то и расчёт был. И он оправдался.
Через месяц ко мне в комнату ворвалась недружелюбно настроенная мама, и сопроводив свой вопрос увесистой п*здюлиной, поинтересовалась:
- Ты случаем не ёбнулась, дочушка? Без какова такова мущщины тебе хуёво живёцца, а? Отвечай, позорище нашей благородной и дружной семьи!
При этом она тыкала в моё лицо «Московским Комсомольцем», и я возрадовалась:
- Ты хочешь сказать, моё объявление напечатали в газете?! НАПЕЧАТАЛИ В ГАЗЕТЕ??!!
- Да!!! – Тоже завопила мама, и ещё раз больно стукнула меня свёрнутой в трубочку свежей прессой. – Хорошо, что ты не додумалась фамилию свою указать, и адрес домашний, интердевочка сраная! Хоспадя, позор-то какой…
Мама ещё долго обзывалась, и тыкала меня носом в моё объявление, как обосравшегося пекинеса, а мне было всё равно. Ведь мой нерукотворный стих напечатали в ГАЗЕТЕ! И даже заменили слово «х*евато» на «хреновато». И это главное. А мама… Что мама? Неприятность эту мы пирижывём (с)

…Через две недели я, с мамой вместе, отправилась в редакцию газеты «Московский Комсомолец», чтоб забрать отзывы на мой крик душы. Мне был необходим мамин паспорт, а маме было необходимо посмотреть, чо мне там написали озабоченные мущины. На том и порешыли.
Из здания редакцыи я вышла, прижимая к груди пачку писем. Мы с мамой тут же сели на лавочку в какой-то подворотне, и пересчитали конверты. Их было тридцать восемь штуг.
- Наверняка, это старики-извращенцы. – Бубнила мама, глядя, как я зубами вскрываю письма. – Вот увидиш. Щас они тебе будут предлагать приехать к ним в гости, и посмотреть на жывую обезьянку. А ты ж, дура, и поведёшся! Дай сюда эту развратную писульку!
- А вот фигу! – Я ловко увернулась от маминых заботливых рук, и вскрыла первый конверт.
«Здравствуй, Лидунчик! Я прочитал твои стихи, и очень обрадовался. Я тоже люблю писать стихи, представляешь? Я пишу их с пяти лет уже. Вот один из них:
Любите природу, а именно – лес,
Ведь делает он миллионы чудес,
Поймите, меня поражает одно:
Ну как вам не ясно, что лес – существо?
Да-да, существо, и поймите, живое,
Ведь кто вас в дороге укроет от зноя?
Давайте проявим свою доброту,
Давайте не будем губить красоту!
Вот такой стих. Правда, красивый? Жду ответа, Тахир Минажетдинов, 15 лет»
Я хрюкнула, и отдала письмо маме. Мама перечитала его трижды, и просветлела лицом:
- Вот какой хороший мальчик этот Тахир. Природу любит, стихи сочиняет. Позвони ему. А остальные письма выброси.
Я прижала к себе конверты:
- Что-то, мать, кажецца мне, что этот поэт малость на голову приболевший. Ну ево в жопу. Надо остальное читать.

Распечатываю второе письмо:
«Привет, Лидунчик! У меня нет времени писать тебе письма, лучше сразу позвони. Это мой домашний номер. Звони строго с семи до девяти вечера, а то у меня жена дома. Уже люблю тебя, Юра»
- Какой аморальный козёл! – Ахнула моя мама. – Изменщик и кобель. Клюнул на маленькую девочку! Там его адрес есть? Надо в милицию позвонить срочно. Пусть они его на пятнадцать суток посадят, п*дораса!
- Педофила. – Поправила я маму, а она покраснела, и отвернулась.
- И педофила тоже. Что там дальше?
А дальше были письма от трёх Дмитриев, от пяти Михаилов, от одного Володи, и от кучи людей с трудновыговариваемыми именами типа Шарапутдин Муртазалиев. И всем им очень понравилась я и мои стихи. И все они вожделели меня увидеть. Я сердцем чувствовала: среди них обязательно найдётся голубоглазый брюнет в варёнках, и мы с ним непременно сходим в субботу на «Лисёнка Вука», и не в девять утра, как с нищеёбом Зайкиным, а в полдень, как взрослые люди. А может, мы даже кино индийское посмотрим, за пятнадцать целковых.
Домой я неслась как Икар, по пути придумывая пламенную и непринуждённую речь, которую я щас буду толкать по телефону выбранным мной мущинам. За мной, не отставая ни на шаг, неслась моя мама, и грозно дышала мне в спину:
- Не вздумай с ними встречаться! Наверняка они тебе предложат посмотреть на живую обезьянку, и обманут!
Моя дорогая наивная мама… Я не могла тебе сказать в лицо, что я давно не боюсь увидеть живую обезьянку, потому что уже три раза видела живой х*й на чорно-белой порнографической карте, дома у Янки Гущиной. Поэтому я была просто обязана встретицца хотя бы с двумя Димами и парочкой Михаилов!

...К встрече я готовилась тщательно. Я выкрала у мамы колготки в сеточку, а у папы – его одеколон «Шипр». Затем густо накрасилась, нарисовала над губой чувственную родинку, и водрузила на голову мамин парик. Был у моей мамы такой идиотский блондинистый парик. Она его натягивала на трёхлитровую банку, и накручивала на бигуди. Носила она его зимой вместо шапки, а летом прятала банку с париком на антресоли. Чтоб дочери не сп*здили. А дочери его, конечно, сп*здили. Десятилетняя сестра тоже приняла участие в ограблении века, получив за молчание полкило конфет «Лимончики» и подсрачник.
На свидание я пришла на полчаса раньше, и сидела на лавочке в метро, украдкой почёсывая голову под париканом и надувая огромные розовые пузыри из жвачки. Этим искусством я овладела недавно, и чрезвычайно своим достижением гордилась.
Ровно в час дня ко мне подошёл сутулый гуимплен в клетчатых брюках, и спросил:
- Ты – Лида?
Я подняла голову, и ухватила за чёлку сползающий с головы парик:
- А ты – Миша?
- Да. – Обрадовался квазимодо, и вручил мне три чахлые ромашки. – Это тебе.
- Спасибо. А куда мы пойдём? – Беру ромашки, и понимаю, что надо уже придумать какую-нить жалостливую историю про внезапный понос, чтобы беспалева убежать домой, и назначить встречу одному из Дмитриев.
- Мы пойдём с тобой в Политехнический музей, Лида. Там мы немного полюбуемся на паровую машину. Затем мы поедем с тобой к Мавзолею, и посмотрим на труп вождя, а после…
Я посмотрела на ромашки, потом на Мишу, потом на его штаны, и стянула с головы парик:
- Миша, я должна тебе признаться. Я не Лида. Я Лидина подрушка Света. Мы тебя на*бали. Ты уж извини. А ещё у меня понос. Прости.
Что там ответил Миша – я уже не слышала, потому что на предельной скорости съ*балась из метро. Парик не принёс мне щастья и осуществления моей мечты. Поэтому на второе свидание я пошла уже без парика, и на всякий случай без трусов. Зато в маминой прозрачной кофте, и в мамином лифчике, набитым марлей и папиными носками. Сиськи получились выдающегося четвёртого размера, и палил меня только папин серый носок, который периодически норовил выпасть из муляжа левой груди. Юбку я надевать тоже не стала, потому что мамина кофта всё равно доходила мне до колен. Колготки в сеточку и папин одеколон довершили мой образ, и я отправилась покорять Диму с Мосфильмовской улицы.
Дима с Мосфильмовской улицы опаздывал как сука. Я вспотела, и начала плохо пахнуть. Надушенными мужскими носками. Я волновалась, и потела ещё сильнее. А Дима всё не приходил. Когда время моего ожидания перевалило за тридцать четвёртую минуту, я встала с лавочки, и направилась к выходу из метро. И у эскалатора меня настиг крик:

- Лида?
Я обернулась, и потеряла один папин носок. Когда окликнувший меня персонаж подошёл ближе, я потеряла ещё один носок, а так же часть наклеенных ресниц с правого глаза.
Это был ОН! Мой смуглый Маугли! Моя голубоглазая мечта в варёнках! Мой брюнет с еврейским акцентом!
- Зд`гавствуй, Лида. – сказал ОН, и я пошатнулась. – Ты очень к`гасивая. И у тебя шика`гная г`удь. Именно такой я тебя себе и п`геставлял. Ты хочешь чево-нить выпить?
Больше всего на свете в этот момент мне хотелось выпить его кровь, и сожрать его джинсы. Чтобы он навсегда остался внутри меня. Потому что второго такого Диму я уже не встречу никогда, я это просто чувствовала. Но поделицца с ним своими желаниями я не могла. Поэтому просто тупо захихикала, и незаметно запихнула поглубже в лифчик кусок неприлично красной марли, через которую моя мама перед этим процеживала клюквенный морс.
Мы вышли на улицу. Июньское солце ласкало наши щастливые лица, и освещало мою вожделенную улыбку и празничный макияж. Мы шли ПИТЬ! Пить алкоголь! Как взрослые! Это вам не лисёнок Вук в девять утра, бл*ть! От нахлынувшего щастья я забыла надуть крутой пузырь из жвачки, и потеряла ещё один папин носок. Мою накладную грудь как-то перекосило.
В мрачной пивнушке, куда мы с Димой зашли, было темно и воняло тухлой селёдкой.
- Ноль пять? Ноль т`ги? – Спросил меня мой принц, а я ощерилась:
- Литр!

- К`гасавица! – Одобрил мой выбор Дима, и ушол за пивом.
Я стояла у заляпанного соплями пластмассового столика, и возносила хвалу Господу за столь щедрое ко мне отношение.
- Твоё пиво! – Поставил литровый жбан на стол Дима, а я покраснела, и попросила сухарь.
- Суха`гей принесите! – Крикнул Дима куда-то в темноту, и к нам подошла толстая официантка, по мере приближения которой я стала понимать, отчего тут воняет тухлой селёдкой.- Г`ызи на здо`говье. Ты чем вообще занимаешься? Учишься?
- Учусь. – Я отхлебнула изрядный глоток, и куснула сухарь. – Я учусь в колледже.
Врала, конечно. Какой, нах*й, колледж, если я в восьмой класс средней школы перешла только благодаря своей учительнице литературы, которой я как-то помогла довезти до её дачи помидорную рассаду?
- Колледж? – Изумился Дима, и незаметно начал мять мой лифчик с носочной начинкой. – ты такая умница, Лидочка… Такая мяконькая… Очень хочется назвать тебя…
- Шалава!

Я вздрогнула, и подавилась сухарём. Дима стукнул меня по спине, отчего у меня расстегнулся лифчик, и на пол пивнушки посыпались папины носки, красная марля , и один сопливый носовой платок. Дима прикрыл открывшийся рот рукой, судорожно передёрнул плечами, и выскочил из питейного заведения.
- Ты что тут делаешь, паразитка?! – Из темноты вынырнула моя мама, и её глаза расширились, когда она увидела литровую кружку пива в тонких музыкальных пальчиках своей старшей дочурки. – Ты пьёшь?! Пиво?! Литрами?! С кем?! Кто это?! Он показывал тебе обезьянку?! Подонок и п*дорас! И педофил! И… И… Это был Юра, да?!
- Мам, уйди… - Прохрипела я, пытаясь выкашлять сухарь, и параллельно провожая глазами Димину попу, обтянутую джынсами-варёнками. – Это был Дима. Это был Дима с Мосфильмовской улицы, ты понимаеш, а?
Сухарь я благополучно выкашляла, и теперь меня потихоньку поглощала истерика и душевная боль.
- Ты понимаеш, что ты мне жизнь испортила? Он больше никогда не придёт! Где я ещё найду такого Диму?! Я сегодня же отравлюсь денатуратом и пачкой цитрамона, а виновата будеш ты!

Мама испугалась, и попыталась меня обнять:
- Лида, он для тебя слишком взрослый, и похож на Будулая-гомосексуалиста.
- Отстань! – Я скинула материнскую руку с плеча, и бурно разрыдалась: - Я его почти полюбила, я старалась нарядицца покрасивше…
- В папины носки и мою кофту?
- А тебе жалко? – Я взвыла: - Жалко стало пары вонючих носков и сраной кофты?
- Не, мне не жалко, тычо?
- На Будулая… Много ты понимаешь! Он был похож на мою мечту, а теперь у меня её нету! Можно подумать, мой папа похож на Харатьяна! Всё, жизнь кончена.
- Не плачь, доча. Видишь – твоя мечта сразу свалила, и бросила тебя тут одну. Значит, он нехороший мущщина, и ему нельзя доверять.
- Он мне лифчик порвал…
- Откуда у тебя..? А, ну да. И х*й с ним, с лифчиком, Лида. Хорошо, что только лифчик, Господи прости.
- Ик!
- Попей пивка, полегчает. Девушка, ещё литр принесите.
- Ик!
- Всё, не реви. Щас пивасика жиранём, и пойдём звонить остальным твоим поклонникам. У нас ещё тридцать шесть мужиков осталось. Чо мы, нового Диму тебе не найдём, что ли? Попей, и успокойся.
Вечером того же дня, после того, как мы с мамой частично протрезвели, я позвонила своей несбывшейся мечте, и сказала ей:
- Знаеш что, Дима? Пусть у меня ненастоящие сиськи, и пусть от меня пахнет как от свежевыбритого прапорщика, зато я – хороший человек. Мне мама поклялась. А вот ты – сраное ссыкливое фуфло, и похож на Будулая-гомосексуалиста. Мама тоже этот факт особо отметила. И, хотя мне очень больно это говорить, пошол ты в жопу, п*дор в варёнках!

Как раньше люди жили без Интернета? Как знакомились, как встречались, как узнавали до встречи у кого какие размеры сисек-писек?
А никак.
Когда не было Интернета – была газета «Московский Комсомолец», которую выписывала моя мама, и рубрика «Школа знакомств», в которую я больше никогда не писала объявлений.
Но, если честно, мне иногда до жути хочется написать письмо, а потом две недели ждать ответа, и бегать к почтовому ящику.
А когда я в последний раз получала письмо? Не электронное, а настоящее? В конверте. Написанное от руки.
Не помню.
А вы помните?
Я храню все эти тридцать восемь писем, и ещё несколько сотен конвертов, подписанных людьми, многих из которых уже не осталось в живых. Их нет, а их письма у меня остались…
И пока эти письма у меня есть, пока они лежат в большом ящике на антресолях – я буду о них помнить. Буду помнить, и надеяться, что кто-то точно так же хранит мои…