Палачество по праву считается одной из самых зловещих и противоречивых профессий в человеческой истории. Перед палачами испытывали страх и отвращение, однако общество и государство не могли без них обойтись: кто-то должен был приводить вынесенные приговоры в исполнение. Жизнь такого человека протекала в двойственном положении. Он обладал властью над человеческой жизнью, но одновременно оказывался полностью изолирован от общества и нёс на себе пожизненное клеймо, которое сохранялось за ним даже после смерти.

Как становились палачами

Желающих занять эту должность было крайне мало — если говорить без преувеличений. Существовало несколько способов попасть в палачи, и почти каждый из них вряд ли можно было назвать осознанным выбором по призванию.

По наследству. Ремесло нередко переходило от отца к сыну. Поскольку палачам запрещали вступать в брак с «нормальными» людьми, со временем складывались целые династии. Такие семьи жили обособленно, поддерживали общение преимущественно друг с другом, а дети с ранних лет понимали, какая судьба их ожидает.

Из маргиналов. На эту работу брали людей с физическими недостатками — горбунов, хромых, — а порой и людей с психическими расстройствами. Нередко им вырезали язык, чтобы они не разглашали тайны ремесла.

В обмен на помилование. Осуждённому преступнику могли предложить место палача вместо казни или долгого заключения. Это давало шанс выжить, но ценой становилось полное отчуждение от общества.

Из смежных «грязных» профессий. В Англии палачей часто выбирали из мясников, солдат или полицейских — тех, кто уже привык к виду крови.

По жребию. В некоторых немецких городах эта повинность возлагалась на самого молодого судью или даже на последнего женившегося мужчину в общине. Отказаться было нельзя.

Сколько платили

Деньги — это особая тема. Палачам редко выплачивали просто «за должность». Основной доход приносили конкретные казни или наказания, а расценки заметно различались.

Во Франции существовала сдельная оплата: повешение оценивалось в 20–100 франков, отрубание уха — в 10, сожжение или колесование — в сотни. За обычную порку в XVI веке в Дижоне могли заплатить всего 5 франков.

В Российской империи до реформ начала XX века палач получал 100 рублей за каждого повешенного. Для сравнения: средний крестьянин в 1906 году расходовал на еду около 20 рублей в год. Одна казнь могла несколько лет кормить семью. Однако казни случались редко, и в остальное время палачи довольствовались жалованьем в 6–10 рублей в месяц или жили за счёт взяток от заключённых.

«Издержки»: натуральные доплаты

Государство понимало, что одного жалованья недостаточно, и поэтому дополняло его выплатами «натурой».

Право на «дань». Во Франции и некоторых германских землях палач мог приходить на рынок и безвозмездно получать часть продуктов — зерно, фрукты, сыр. Это служило существенной прибавкой к столу.

Бесплатное питание в трактирах. Русским палачам, приезжавшим в город для исполнения казни, разрешалось бесплатно есть и пить в трактирах; счета затем отправляли в жандармское управление.

Одежда казнённых. В Англии палач по закону забирал себе одежду, обувь и даже парики казнённых. Это давало дополнительный доход, хотя вещи нередко были недорогими.

«Медицинские» услуги. Палачи подрабатывали продажей частей тел казнённых или выступали в роли народных лекарей: кровь и жир казнённых в народной медицине пользовались спросом.

Почему это считалось позором

Всё объяснялось тем, что палач брал на себя «грязную» функцию государства, неразрывно связанную со смертью и страданиями. Общество ставило его в один ряд с проститутками и актёрами: ему разрешалось заходить в церковь только до порога и запрещалось пить вместе с ремесленниками. Помимо казней, на нём нередко лежали очистка выгребных ям, уборка трупов животных и надзор за публичными домами.

Клеймо было настолько стойким, что даже через много лет бывший палач не мог найти обычную работу или поступить в университет.

Как их хоронили — главное

Именно здесь для нашего канала начинается наиболее показательный сюжет. Гибель палача не снимала с него клейма — напротив, она это клеймо лишь укрепляла.

За границей освящённой земли. В средневековой Европе палачей не разрешали хоронить на обычных кладбищах. Их погребали за церковной оградой, без отпевания и без имени на могиле. Церковь считала их ремесло «нечистым», и даже смерть не превращала их в «своих».

Надгробия без имён. В ряде регионов могильные камни намеренно оставляли безымянными, чтобы «порядочная публика» их не оскверняла. Камень без имени — единственное, что оставалось от человека, чья работа была связана со смертью.

Особые кладбища. В Османской империи палачей хоронили на отдельных кладбищах с простыми неотёсанными надгробиями. В Российской империи могилу палачу нередко рыли в стороне от остальных.

Логика «нечистой смерти». Тела казнённых преступников в ранние эпохи могли сбрасывать в «убогие дома» — общие ямы, а нераскаявшихся «злодеев» — тайно топить или оставлять в лесу. Хотя это касалось прежде всего казнённых, а не самих палачей, логика «нечистой смерти» распространялась и на исполнителей казни.

Памятник как общественное отношение. Если бы «великому палачу» поставили памятник, то, скорее всего, это был бы безымянный камень где-нибудь в стороне — чтобы никто не приходил и не плевал на могилу. Что, в общем-то, тоже своего рода «памятник» общественному отношению к профессии.

Ирония истории

Палачи жили в изоляции, трудились сдельно, их заработок зависел от того, насколько часто совершались казни, а после смерти они не получали места на освящённой земле. Их «памятниками» становились безымянные камни за кладбищенской оградой.

Теперь вспомните: на кладбище Melbourne General Cemetery есть необычный надгробный памятник — массивный бильярдный стол, высеченный из камня. На сукне изображены кий и шары, будто игрок ненадолго отошёл. На памятнике выгравированы рекорды и достижения. Это могила Уолтера Линдрума — легендарного австралийского мастера английского бильярда, человека, чьё «величие» определялось рекордами, а не смертью.

А настоящим «великим» палачам история ставила памятники разве что в виде безымянных камней за оградой. И это, пожалуй, самое честное свидетельство общественного отношения к профессии, которую государство не могло отменить, но и не могло простить.