Западный Берлин 1987, почему сюда стекались артисты и уклонисты

Город со всех сторон окружён территорией ГДР. Сто пятьдесят пять километров бетона, колючей проволоки и вышек с автоматчиками — если смотреть с восточной стороны. С западной же стена вся разрисована граффити и лозунгами вроде «занимайтесь любовью, а не войной».

Попасть сюда из ФРГ можно либо по воздуху, либо по строго контролируемым сухопутным коридорам. Пограничники ГДР проверяют документы так, будто ты прилетел с другой планеты (что, по сути, правда), так что самолёт — вариант куда проще.

Аэропорт Тегель небольшой и немного провинциальный. В паспорте ставят штамп, говорят «Willkommen», и ты уже в городе, который не должен был выжить, но выжил. Городе, который живёт по своим правилам, потому что другого выбора у него просто нет.

Добро пожаловать в Западный Берлин.

Что такое Западный Берлин в 1987 году

Вид на район Шёнеберг, 1989 г.

Для начала немного истории.

После Второй мировой Берлин поделили на четыре оккупационные зоны: американскую, британскую, французскую и советскую. Потом вчерашние союзники переругались, и в 1949 году из трёх западных зон сделали ФРГ, а из советской — ГДР. Западный Берлин формально остался под управлением трёх западных держав и превратился в анклав на территории просоветской Германской Демократической Республики.

В 1961 году правительство ГДР за одну ночь возвело заграждения, а потом и полноценную стену. Цель была одна — остановить массовое бегство граждан на Запад. До этого через Берлин уехали три миллиона человек. Стена стала ответом на этот исход, но не остановила его.

С 1961 по 1989 год при попытке пересечь стену погибли больше ста сорока граждан ГДР. Берлинцы знали эту цифру и знали, что она продолжает расти.

Ещё жители знали: если между соцлагерем и НАТО начнётся конфликт, они окажутся на поле боя в первые же секунды. И жили с ощущением неизбежной катастрофы. Больше сорока лет Берлин находился на самом острие противостояния супердержав.

Всё это накладывало отпечаток. В городе сложилось ощущение, что нормальные правила тут не действуют. Атмосфера давила, поэтому, в отличие от остальной ФРГ, здесь не строили карьеру, не копили и не планировали на десятилетия вперёд. Вместо этого делали искусство, тратили деньги и жили сегодняшним днём — потому что завтра могло и не наступить.

К 1987 году стена стоит уже двадцать шесть лет. Она стала частью городского пейзажа и частью психологии всех, кто здесь живёт. Целое поколение берлинцев выросло, не зная, что такое единый город. Молодые западные никогда не были в Трептове или Пренцлауэр-Берге. Молодые восточные — в Кройцберге или Шарлоттенбурге. Одни и те же улицы оказались в разных мирах.

Но именно это разделение и сделало Западный Берлин культурным феноменом. Изолированный и дотируемый федеральным правительством, живущий в постоянном страхе, что уже завтра стену проломят советские танки, он стал городом, где обычная логика жизни не работала.

Так зачем же сюда едут?

Первое впечатление

Район Кройцберг, возле стены

Первое, что замечает любой приезжий: здесь дёшево. Парадоксально, необъяснимо дёшево. Пиво в баре стоит меньше, чем стакан воды в приличном лондонском заведении. Огромная квартира с высокими потолками в Кройцберге — столько же, сколько тесная комната в Брикстоне.

Это экономическая база для всего остального. Художники, музыканты, поэты, писатели — люди, которым нужно время и пространство, а не стабильный доход, — стекались сюда со всей Западной Европы. Дэвид Боуи приехал в 1976-м. Игги Поп — вместе с ним. Ник Кейв перебрался в 1984-м. И это только самые громкие имена: количество «звёзд» рангом пониже и безымянных творцов исчислялось сотнями, если не тысячами.

Западный Берлин давал то, чего не мог дать ни один другой крупный город мира: возможность жить и работать, почти ничего не зарабатывая, и при этом быть в центре чего-то важного.

Молодые западные немцы ехали сюда ещё по одной причине: регистрация в Западном Берлине освобождала от призыва в Бундесвер. Так город превратился ещё и в убежище для тех, кто не хотел надевать форму. Из этих людей сложился целый слой молодёжи без карьерных амбиций, но с избытком свободного времени и творческой энергии. Именно они наполняли клубы, студии и галереи.

Где жить?

Снова Кройцберг

Прежде чем идти на концерт или в клуб, нужно было найти, где бросить чемоданы.

На Курфюрстендамм, главном туристическом бульваре, стоял отель Kempinski Bristol. Он открылся в 1952 году как первый послевоенный роскошный отель города и успел принять Джона Кеннеди, Лайзу Минелли, Аву Гарднер и Альфреда Хичкока. В 1987-м там останавливался Боуи, приехавший с туром Glass Spider.

В отеле был собственный бар с живой музыкой и первый в Германии гостиничный бассейн с подогревом.

Но для большинства туристов он, конечно, был финансово недоступен.

Основная масса путешественников жила в пансионах — небольших семейных гостиницах на два-три этажа обычного жилого дома. Вместо ресепшена — хозяйка, которая лично выдавала ключи и принимала оплату. Вместо шведского стола — та же хозяйка варила по утрам кофе и иногда готовила завтрак.

Пансионы можно было найти повсюду: в Шарлоттенбурге — ближе к туристической инфраструктуре, в Шёнеберге — ближе к центрам ночной жизни, а в Кройцберге... Нет, о нём мы поговорим попозже.

Цены были везде примерно одинаковыми и при этом смехотворно низкими, если сравнивать с аналогичными европейскими гостиницами того времени.

Для художника, музыканта или просто человека, приехавшего на несколько недель, существовал третий способ: снять комнату напрямую у местных. Никаких агентств, только объявления на столбах, сарафанное радио и личные знакомства. Можно было приехать в город и в первый же вечер, заговорив со случайным незнакомцем в баре, найти себе жильё на долгий срок.

В 99 случаях из 100 это самое жильё находилось в Кройцберге.

Марк Ридер, британский музыкант из Манчестера, перебрался в Берлин в 1979 году и прожил там все 80-е. Он говорил, что всё происходило само собой. Приезжаешь в город без какого-либо плана, первую ночь спишь на диване у нового знакомого, а на вторую уже снимаешь комнату за копейки. Именно так начинали почти все, кто остался здесь жить.

Фридрихсхайн-Кройцберг, 1985

Почему именно этот район?

Вокруг станции метро Коттбуссер Тор после войны осталось полно пустырей и полуразрушенных зданий. Застройщики обходили их стороной: слишком близко к Стене, для нормальной жизни не годится. Но для жизни ненормальной — в самый раз.

Там же жили турецкие семьи. Они приехали в Западную Германию как гастарбайтеры в 1960-х, когда страна нуждалась в рабочих руках, и остались навсегда. К 1987 году турецкая община Западного Берлина стала одной из крупнейших в Европе — почти сто пятьдесят тысяч человек. Их лавки, рестораны и кофейни стояли вперемешку с галереями и репетиционными точками, добавляя району экзотического колорита.

Рядом с турецкими семьями селились художники в арендованных мастерских и панки в сквотах. В начале 80-х парни с ирокезами захватили целые кварталы и даже умудрялись отстаивать их в уличных стычках с полицией.

Обратите внимание на вывеску с цифрой «36». Это фото входа в клуб SO36 после майских беспорядков 1987-го года. К этому клубу мы ещё вернёмся.

Главной артерией района была Ораниенштрассе. Пройтись по ней ночью — всё равно что увидеть полвека городской истории и несколько культур сразу. Ресторан, турецкая чайная, панк-бар, галерея, работающая до двух ночи, пекарня, открывающаяся в пять утра, и повсюду граффити от уровня асфальта до третьего этажа.

Неподалёку находилось одно из самых странных и самых «берлинских» мест того времени — Tempodrom. Огромный цирковой шатёр, поставленный прямо у Стены на пустыре рядом с Потсдамер-платц. Его основала в 1980 году Ирен Мозер, женщина, перебравшаяся из ГДР на Запад. Никакого фундамента, никакого долгосрочного плана — только парусина, канаты и сцена.

Темподром тогда…

…И сейчас

Потсдамер-платц в 1987 году — место жуткое и угнетающее. До войны это была самая оживлённая площадь Берлина, его Times Square. После — разбомбленные руины и пустырь прямо у Стены. Вот на нём как раз и стоял шатёр.

Здесь давали джазовые концерты, устраивали цирковые представления и театральные перформансы, проводили политические дискуссии. Публика собиралась самая разная. Сидеть вечером в шатре, слушать музыку и знать, что за брезентовой стеной, буквально в ста метрах, начинается другое государство с враждебной идеологией, — это было ни на что не похоже.

Куда сходить поесть?

CafГ© Huthmacher с видом на разрушенную Мемориальную Церковь Кайзера Вильгельма

Главным открытием для любого туриста была турецкая кухня. Кройцберг, известный как «Маленький Стамбул», был домом для крупнейшей турецкой общины в Европе — около ста пятидесяти тысяч человек. Их рестораны, гриль-хаусы, чайные и пекарни определяли вкус (и запах) всего района. Причём дело не ограничивалось одной традиционной кухней: дёнер-кебаб, например, придумали уже в Берлине. Стоил он буквально несколько марок и продавался круглосуточно, поэтому и стал самым популярным стритфудом.

Турецкие чайные на Ораниенштрассе и Коттбуссер Тор работали с раннего утра до поздней ночи. За одним столом там могла сидеть турецкая семья, художник с папкой набросков и панк после ночи в SO36. Никого это не удивляло: Кройцберг давно привык к таким сочетаниям.

Теперь немного о знаковых заведениях.
Если завтраки — то в кафе Андерес Уфер на Хауптштрассе, 157 — в двух шагах от бывшей квартиры Боуи. Кофе, газеты, атмосфера ленивого неспешного утра. Сам Боуи в годы берлинской жизни регулярно приходил сюда завтракать.

Для обедов и ужинов — ресторан Exil на набережной Пауль-Линке-Уфер.

Его держал австрийский писатель и критический теоретик Освальд Винер, и кухня была соответствующая: шницели, гуляш, кислая капуста — добротная центральноевропейская еда в богемной обстановке, где за соседним столиком мог сидеть Киппенбергер или кто-то из Bad Seeds. Но сюда приходили не только и не столько есть, сколько разговаривать.

Долгие беседы обо всём на свете начинались в восемь вечера и заканчивались под утро, незаметно перетекая от искусства к политике и обратно.

Турецкие пекарни открывались в четыре-пять утра и становились финишной точкой для берлинских тусовщиков.

Культурная жизнь

Допустим, мы разместились и поели. Куда дальше?

Западный Берлин 1987 года — один из главных центров современного искусства в мире. Не потому, что здесь много денег (их как раз мало), а потому что здесь много мастерских с копеечной арендой и художников, которым некуда деваться.

По четвергам и пятницам в галереях Кройцберга, Шарлоттенбурга и Шёнеберга открывались выставки. Вход бесплатный. Вино в пластиковых стаканчиках — зачастую тоже. Берлинский художественный мир был невелик, все знали всех, и это делало его достаточно открытым для человека со стороны: если познакомился с одним художником, критиком или галеристом, то через час будешь знать всех.

Мартин Киппенбергер — главная фигура берлинской художественной сцены тех лет. Скандальный, остроумный, неудержимо энергичный. Он превращал в перформанс всё, к чему прикасался, включая собственную биографию. Его живопись была провокацией, его высказывания — провокацией вдвойне. Встретить его можно было в ресторане Exil на набережной Пауль-Линке-Уфер: там художники собирались так же регулярно, как в мастерских, если не чаще.

Мартин Киппенбергер. В карусели — несколько его работ.

Ещё выделялась группа так называемых «Молодых диких» — Junge Wilde — немецкие неоэкспрессионисты, чьи работы к 1987 году уже висели в лучших музеях Европы и Америки. Их картины были яркими, скандальными, почти агрессивными. Берлинский дух — напряжённый, мрачный, с неожиданными вспышками абсурдного юмора — читался в каждом холсте.

Гельмут Миддендорф, O.T. (Im Reiche des Mezcal), 1985. В карусели ещё несколько работ от художников Junge Wilde

Гельмут Миддендорф, Stage 2, 1980

Райнер Феттинг, портрет Киппенбергера (Kippi), 1978

Райнер Феттинг, Crackhead, 1986

В Кройцберге, в здании бывшей больницы, обосновался Дом художников Кюнстлерхаус Бетаниен. Через программу DAAD сюда на год приезжали иностранные творцы — художники, музыканты, писатели. Им давали жилье и мастерскую, чтобы они работали в Берлине. Боуи, Брайан Ино и американский композитор Мортон Фелдман — все они в свое время прошли через эту программу.

К 1987 году в этих огромных полуиндустриальных пространствах жизнь била ключом. Тут постоянно что-то происходило: то перформанс, то лекция, то выставка.

Стена как объект искусства

Художник Кит Харринг за работой

Если с выставками не сложилось, всегда можно было просто прогуляться вдоль самого большого арт-объекта на планете.

Жителям восточной части нарисовать что-то на Стене было нереально. Она охранялась, и приближаться к ней без пропуска строжайше запрещалось. Но с западной стороны правила были совсем другими.

К 1987 году обращенную на запад часть Стены на многие километры покрывал сплошной слой граффити. Художники со всего мира специально приезжали сюда, чтобы оставить свой след. Для авторов это был шанс сказать нечто важное: использование Стены как холста одновременно было и художественным актом, и политическим жестом.

Американец Кит Харинг, один из самых известных уличных художников 80-х, работал здесь в 1986 году. Его яркие энергичные фигуры на желтом фоне растянулись на целых сто метров. А знаменитое граффити с целующимися Брежневым и Хонеккером появилось уже после падения Стены, в 1990-м, и с восточной стороны. Его нарисовал российский художник Дмитрий Врубель.

«Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви»

Особое значение имел участок Стены у Рейхстага. Туристы задерживались здесь подольше, и именно тут была самая высокая концентрация надписей на всех языках мира. «Свобода». «Мы вернёмся». Имена. Даты.

Послания, которые люди писали, не зная, увидят ли их когда-нибудь с той стороны.

Клуб SO36

Теперь про клубы.

В Лондоне 1987 года пабы закрываются в одиннадцать вечера. Это закон еще с Первой мировой — правительство решило, что рабочие не должны пить допоздна и прогуливать смены. Прошло семьдесят лет, а закон остался. Для британца берлинская ночь — настоящий культурный шок.

Клуб SO36 открылся в 1978 году на Ораниенштрассе, 190. Небольшой, мест на пятьсот. Примерно как московский клуб «16 тонн».

Место откровенно грязное, но живое и вайбовое, пропитанное энергией тысяч безбашенных концертов. Название — почтовый индекс района Кройцберг, как вы уже догадались.

Фото с концерта Bauhaus в SO36

В конце семидесятых сюда инкогнито захаживали Дэвид Боуи и Игги Поп. Боуи жил в нескольких кварталах, в обычной квартире на Хауптштрассе, и иногда приходил просто как зритель. К 1987 году это стало городской легендой и магнитом для новых посетителей. Для многих это было паломничество по следам кумиров.

Вход стоил пять марок, но если выступала малоизвестная группа, часто пускали бесплатно.

Главная берлинская группа тех лет — Einstürzende Neubauten. Они играли на металлоломе, строительных инструментах, кусках промышленных конструкций — на всем, что находили на стройках и пустырях. Их музыка звучала как сам город: жестко, непредсказуемо, часто уродливо, но с проблесками неожиданной красоты.

Einstürzende Neubauten

Для человека, выросшего на рок-н-ролле и постпанке, это было откровением. Не просто новое звучание — новое понимание того, что вообще может считаться музыкой.

Dschungel — клуб без адреса

Интерьер клуба Dschungel

Dschungel открылся в 1978 году на Нюрнбергер-штрассе, в Шарлоттенбурге. Это не Кройцберг — другой конец города, другая атмосфера. Если SO36 был клубом художников и панков, то Dschungel — клубом людей, которые делали вид, что плевать хотели на внешний вид, но на самом деле очень тщательно выбирали, что надеть.

Снаружи никакой вывески. Адрес знали только «свои». А «своими» были те, кто знал адрес.

Внутри — тропические растения, красный свет и зеркала. Музыка — постпанк, новая волна, первые эксперименты с электроникой, которая через несколько лет превратится в техно. Публика — модели, фотографы, музыканты, иностранные журналисты, люди неопределенных профессий и очень определенной эстетики.

Постоянным клиентом тут был Антон Корбейн — нидерландский фотограф, снявший все главные обложки постпанка.

Joy Division, Depeche Mode, U2, Ник Кейв — его портреты определили визуальный язык целого десятилетия. Корбейн работал в Берлине и приходил в Dschungel с камерой. Границы между работой и жизнью в этом городе не существовало.

Depeche Mode во время берлинских гастролей тоже заглядывали сюда. Их электронный звук был прямым наследником немецкой традиции — Kraftwerk, Боуи времен Берлинского периода. Здесь их музыку принимали как родную и понимали совсем иначе, чем в Лондоне или Манчестере.

Музыка

Einstürzende Neubauten пафосно фоткаются на обложку пластинки

Говоря о музыке, важно разделить две реальности, которые существовали в одном городе одновременно и почти не пересекались.

В обычных барах, дискотеках и на радио крутили мейнстрим, знакомый любому туристу.

1987 год выдался просто убойным по части хитов. Рик Эстли со своей «Never Gonna Give You Up» пять недель держался на вершине британских чартов и покорил двадцать пять стран, включая ФРГ. Уитни Хьюстон с «I Wanna Dance with Somebody» тоже гремела по всему миру. У Мадонны в топах болтались сразу две песни: «La Isla Bonita» и «Who's That Girl». Джордж Майкл выпустил альбом «Faith» и скандальный трек «I Want Your Sex». Pet Shop Boys выдали «It's A Sin», пожалуй, лучшую синти-поп вещь года. Ну а Scorpions, кумиры немецкой публики, спокойно держали свои позиции в местных чартах.

Вся эта музыка лилась из приличных мест: с Курфюрстендамм, из туристических ресторанов и обычных танцполов. Так что турист мог приехать в Берлин и услышать ровно то же самое, что звучало у него дома.

А мог свернуть в переулок — и провалиться в кроличью нору альтернативы и андеграунда.

В клубах альтернативной сцены рулил Hi-NRG — быстрая, почти механическая электроника. Divine, Bobby O, Patrick Cowley, Lime — имена, за пределами Германии известные только фанатам, а в берлинских клубах их крутили по десять раз за ночь. Диджей мог врубить Kraftwerk или Man Parrish прямо после них — и публика воспринимала это как само собой разумеющееся. В клубе Dschungel ставили The Cure, New Order, Siouxsie and the Banshees. В SO36 гремели живые концерты, шум и индустриальный грохот Einstürzende Neubauten.

А на самом краю, незаметный для широкой публики, прятался первый acid house. В 1987 году он ещё не взорвал Берлин: это случится в 1988-м, когда в подвальном клубе UFO в Кройцберге Доктор Мотте и Вестбам запустят свои первые вечеринки. Но почву для них уже вовсю готовили.

Ник Кейв — берлинец по выбору

Ник Кейв

Про Ника Кейва стоит сказать отдельно — этот город стал для него знаковым.

Он появился в Западном Берлине в 1982 году вместе с группой The Birthday Party. Когда в 1983-м группа распалась, он остался в городе и с 1984 года работал здесь с новым проектом — The Bad Seeds. Ему было двадцать пять. Берлин дал ему то же, что несколькими годами раньше дал Боуи: дешёвую квартиру, анонимность и атмосферу, которая подпитывала творчество.

Он жил в Кройцберге, на Дрезденер-штрассе, в паре кварталов от SO36. По утрам писал тексты в кафе, ночами работал над романом. Берлинские альбомы Bad Seeds — «The Firstborn Is Dead», «Your Funeral... My Trial», «Tender Prey» — записаны в студии Hansa, в том же зале у Стены, что и трилогия Боуи. В этих альбомах отчётливо слышен город: грязный, мрачный, приземлённый — и в то же время возвышенно-литературный.

Его регулярно встречали в андеграундных клубах — модном Dschungel или мрачном Risiko. Но не как приглашённую звезду, а как завсегдатая. Человека, который пьёт за соседним столиком и иногда смотрит на тебя так, что становится ясно: он запоминает. Всё, что происходит вокруг, рано или поздно превратится в песню или текст романа.

Танцы

Metropol в 1985-м году

Metropol на Ноллендорфплатц был самым большим танцевальным залом Западного Берлина: огромное пространство с двадцатиметровым потолком, галереями, барами на разных уровнях и гигантским танцполом. Открытый в 1978 году и сознательно скопированный с нью-йоркского Studio 54, к 1987-му он стал главной площадкой и для концертов, и для танцевальных вечеров. Один из завсегдатаев вспоминал, как привёл сюда Бернарда Самнера из New Order примерно в начале 80-х, и тот был так потрясён, что после Берлина сразу поехал в Нью-Йорк смотреть на оригинал.

Публика на танцполе была неоднородной: несколько субкультур были вынуждены делить одно пространство.

«Парни в коже — в углу, — вспоминал один из постоянных посетителей. — С другой стороны — дети „новой волны“».

В эпоху Hi-NRG в ходу были веера: ими размахивали в такт музыке, и нужно было следить, чтобы не получить в глаз. Чуть позже появятся неоновые палочки.

Общая черта всех тусовочных мест — полное отсутствие какого-либо регламента. В Лондоне клуб закрывался ночью, потому что так написано в лицензии, выданной ещё во времена Первой мировой войны.

В Берлине ничего такого не было: вечеринка продолжалась, пока в зале были люди. Люди оставались, пока продолжалась вечеринка.

Похоже ли это на современный рейв?

Коротко — нет. Но здесь он родился.

В 1987 году на западноберлинском танцполе не было почти ничего из того, что определяет современный рейв: ни единого темпа и бита на всю ночь, ни аудитории в едином трансе, ни звука, который поглощает и растворяет.

Техно как жанр появится здесь позже. Интересные вещества, радикально изменившие отношение людей на танцполе друг к другу, тоже придут в Берлин потом — после падения Стены и одновременно с появлением индустриальных заброшек на востоке.

Западноберлинский танцпол 1987 года был другим. Это было место, где несколько субкультур сосуществовали в одном пространстве, где музыка менялась непредсказуемо, и никто не ждал от тебя ни определённого образа, ни определённого состояния. Можно было танцевать, можно было пить в углу, можно было просто наблюдать.

Но при всей непохожести именно люди, которые устраивали вечеринки в Западном Берлине 80-х, откроют первые техно-клубы на заброшенных восточных фабриках и привнесут туда философию «живи сейчас», пренебрежение к коммерческому успеху и привычку к ночи без конца.

Западный Берлин 1987 года был черновиком. Грубым, живым и неотёсанным черновиком того, что через несколько лет изменит европейскую ночную жизнь навсегда.

Берлинская трилогия: как это началось

А теперь поговорим о главном концерте года.

Чтобы понять, что произошло в июне 1987 года, нужно вернуться на одиннадцать лет назад.

В 1976 году Дэвид Боуи приехал в Западный Берлин. Ему было двадцать девять, он был одной из главных рок-звёзд мира и находился в тяжёлом личном кризисе. Несколько лет в Лос-Анджелесе, образ жизни, разрушавший его физически, работа, которая давалась всё труднее.

Он искал выход.

Берлин предложил ему нечто неожиданное: возможность быть невидимым. В Лос-Анджелесе или Лондоне он не мог выйти на улицу, не будучи узнанным, а здесь — мог. Он снял обычную квартиру в Шёнеберге, на Хауптштрассе, 155, вместе с Игги Попом. Ездил на велосипеде. Ходил в музеи. Готовил еду. Впервые за много лет жил как обычный человек.

Игги Поп и Боуи в Берлине в 1976-м

Брайан Ино и Дэвид Боуи взялись за новый материал прямо в студии Hansa. Это был огромный зал в бывшем концертном доме на Кётенер-штрассе, 38, в Кройцберге. Студия стояла метрах в ста пятидесяти от Берлинской стены. Так близко, что из окон в бинокль можно было разглядеть пограничников ГДР. А они, в свою очередь, следили за тем, что происходит на сессиях.

Сто пятьдесят метров до другого мира — это расстояние напрямую повлияло на музыку. Альбом Low вышел в 1977 году и получился ни на что не похожим. Потом появился Heroes — единственный из трёх, записанный целиком в Берлине. И финальный Lodger, который делали уже в Монтрё и Нью-Йорке, хотя Боуи всё ещё жил в Берлине. Эти три пластинки критики назовут «берлинской трилогией», а через двадцать лет они войдут в каждый список важнейших записей в истории рок-музыки.

Берлин сделал эту музыку возможной.

Тур Glass Spider — возвращение

Афиша тура

К 1987 году Боуи уже давно не жил в Берлине. Он провёл там три года — с 1976 по 1978-й — и уехал. Жил в Нью-Йорке, Лондоне, Швейцарии. Выпускал новые альбомы. Glass Spider стал самым масштабным туром в его карьере: многомиллионное производство, огромные стадионы, сложные театральные декорации. Боуи 1987 года — это уже не тот парень, что ездил на велосипеде по Шёнебергу, сейчас он в своей прайм-эре.

Организаторы выбрали особенную площадку: открытое пространство перед Рейхстагом, прямо у Бранденбургских ворот. В нескольких сотнях метров — Стена. За ней — Восточный Берлин. А за ним — весь советский блок.

Рейхстаг в 1987 году — здание в процессе перманентной реконструкции, стоящее у самой границы. С его балкона в 1918-м провозгласили Веймарскую республику, а поджог дал Гитлеру повод установить диктатуру и начать репрессии. Памятник немецкой истории и немецкой травмы. Концерт у его стен в любом случае был бы политическим жестом, даже если бы никто не вкладывал такой смысл. Но его, разумеется, вкладывали.

Тот самый вечер

Фото с концерта

Около шестидесяти тысяч человек собрались на Плац дер Републик перед Рейхстагом. Западноберлинская публика, туристы из разных стран, журналисты. Стояло лето, поэтому стемнело позже обычного.

Организаторы приняли решение, которое превратило концерт в нечто большее: звуковики настроили систему так, чтобы музыка была слышна далеко за Стеной, на улицах и в жилых кварталах Восточного Берлина.

Кадр из видео саундчека перед берлинским концертом. Полное видео лежит на ютубе

Это сработало: сразу после начала концерта в восточной части города на прилегающих улицах начали собираться люди. Молодые восточные берлинцы не видели сцену, но слышали музыку и чувствовали себя частью этого грандиозного представления.

Власти ГДР не могли не отреагировать на это: восточногерманская народная полиция жёстко разогнала собравшихся. Более двухсот человек были задержаны, многих избили. В следующие дни у Бранденбургских ворот молодёжь скандировала «Стену долой».

Неделю спустя в двух шагах отсюда, на Парижер-плац выступит Рональд Рейган с речью, в которой обратится к Горбачёву: «Снесите эту стену!» Два знаковых политических события подряд в одно и то же лето и практически в одном и том же месте.

Боуи, по имеющимся свидетельствам, знал, что происходит по ту сторону. После шестой песни сета — Time Will Crawl — он произнёс по-немецки, обращаясь к тем, кого не мог видеть: «Мы передаём наши наилучшие пожелания всем нашим друзьям, которые находятся по другую сторону стены».

Потом зазвучала Heroes: песня о торжестве любви над паранойей; песня о двух людях у Берлинской стены, которые могут стать героями хотя бы на один день. Песня, написанная совсем рядом десятью годами раньше.

Боуи говорил, что вдохновился реальной сценой: продюсер Тони Висконти тайно встречался с бэк-вокалисткой Антонией Маасс, и Боуи однажды увидел их — целующихся прямо у Стены под прожекторами: трогательный момент любви на фоне бетона и колючей проволоки.

Два года, пять месяцев и три дня спустя Стена падёт. Но никто из стоявших по обе стороны в тот июньский вечер этого ещё не знал. Они просто слушали музыку.

Ночь продолжается

Christian Schulz, Berlin Ouest, 1981-1989

В Лондоне это был бы конец вечера: пабы закрыты, метро тоже, такси не поймать, если только не готов переплатить вдвое. Пора домой.

Но движуха в Берлине была круглосуточной.

Ресторан Exil работал до утра. Это было одно из тех мест, куда люди приходили, потому что ноги сами их несли. За столиками — художники, обсуждающие чужую выставку со сложной интонацией, сочетавшей восхищение и зависть. Музыканты, ещё не написавшие свои главные хиты. Случайные люди, ставшие за ночь близкими.

Около пяти утра турецкие пекарни на Котбуссер Тор начинали выпекать хлеб, и его запах расходился по всему кварталу. Столики в ближайших кафе заняты работниками ночных смен, художниками, тусовщиками и людьми без определённого статуса. Свежий хлеб, крепкий чай.

За окном светает. Стена на рассвете выглядит совсем не так, как ночью: не так грозно и почти обыденно.

Серый бетон, покрытый граффити, в розовом раннем свете. Птицы сидят на верхнем крае: они, очевидно, не знают, что перелетать запрещено.

Площадь у Рейхстага. Работы Кийта Харинга — яркие фигуры на бетоне, нарисованные прямо здесь, год назад.

Берлин 1987 года жил с убеждением, что так будет всегда. С момента возведения стены прошло двадцать шесть лет: целая человеческая жизнь. Разумеется, в течение этих двадцати шести лет политики говорили о скорых переменах, но политики всегда говорят о скорых переменах, а стена как стояла, так и стоит.

Ни те, кто находился по эту сторону с пластиковым стаканом в руке, ни те, кто слушал музыку с той стороны, не мог представить, что стена падёт в прямом эфире, на глазах у всего мира, под звуки ликования, которое окажется громче любого концерта.

КОДА

Стена вот-вот рухнет

9 ноября 1989 года Гюнтер Шабовски, член Политбюро ЦК СЕПГ, вышел на пресс-конференцию и заявил: граница открывается немедленно. Он сам толком не разобрался в документе, который ему вручили перед началом — по плану новые правила должны были заработать только на следующее утро. Но когда журналист спросил, он ответил: «Немедленно, без промедления». Слово было произнесено, и через несколько часов с обеих сторон к пропускным пунктам потянулись тысячи людей. Пограничники, не получив никаких приказов, просто пропустили всех.

Так Германия воссоединилась.

Уже в 1990 году Дэвид Боуи выступит в объединённом Берлине.

Клуб SO36 жив до сих пор. Всё там же, на Ораниенштрассе, 190. Сменилась музыка, сменились поколения, но дух остался.

Студия Hansa, где Боуи и Ино записывали свою берлинскую трилогию, тоже работает. Позже там писались U2, Depeche Mode, REM. Правда, вид из окна теперь совсем другой — на месте ничейной земли выросли новые кварталы объединённого города.

Ник Кейв уехал из Берлина в 1990 году. Потом он объяснял: без Стены город перестал быть тем, что он любил. Исчезла атмосфера осаждённой крепости, и остался просто большой европейский город — хороший, но уже другой.

Мартин Киппенбергер умер в 1997 году, в 44 года. Его работы теперь хранятся в Музее современного искусства в Нью-Йорке, в лондонском Тейт Модерн и в крупнейших частных коллекциях. А ресторан Exil, где он проводил вечера, закрылся.

Западный Берлин 1987 года был городом, который существовал вопреки. Вопреки географии, вопреки истории, вопреки любой нормальной логике городского устройства. Именно это делало его живым, тянуло к нему людей — и именно это исчезло вместе с разделением, которое породило ту самую, невоспроизводимую свободу.