Революция, рожденная наверху: почему элита России потеряла контроль в 1917 году
Прежде всего, ответственность за крах любой политической системы лежит на её элитах.
На тех, кому была вверена власть. На государственных деятелях, которые в ключевые моменты проявляли бездействие, принимали ошибочные решения или попросту самоустранялись от выполнения своих обязанностей.
Можно до бесконечности рассуждать о коварных революционерах, вездесущих масонах и «зарубежных недоброжелателях».
Но если высшие слои общества не способны нейтрализовать угрозы, более того — сами их провоцируют или, что еще хуже, активно участвуют в революционных событиях... стоит задуматься о вполне предсказуемых последствиях.
В случае с Российской империей начала 1917 года мы наблюдаем, что власти пытались подавить народные волнения в Петрограде силами запасных солдат.
Эти солдаты, в большинстве своем, не были хорошо обучены, не отличались лояльностью к существующему строю (среди них было немало революционеров и лиц, привлекавшихся к суду, в том числе — «за стрельбу по портретам царя»).
Именно им приказали открыть огонь по толпам недовольных.
Бытовые условия самих запасников оставляли желать лучшего, что единодушно признавали все очевидцы. Еще более примечательно, что у властей была возможность задействовать другие силы:
«Удивлялись, что генерал Хабалов не воспользовался такими твердыми частями, как петроградские юнкерские училища, в которых в это время сосредоточивалось несколько тысяч юнкеров...» (с) генерал Д. Н. Дубенский. Как произошел переворот в России.
Сергей Семёнович Хабалов — командующий войсками Петроградского округа, в момент беспорядков наделенный всей полнотой власти в столице.
Вдумайтесь: С. С. Хабалов начал «подавлять восстание» силами недовольных запасников, а не относительно лояльных юнкеров. И те очень быстро начали «выходить из-под контроля».
Тогда С. С. Хабалов принялся заявлять следующее:
«Признаюсь, я считаю невозможным не то что расстрелять, но даже подвергнуть какому-либо наказанию человека, не спросив его, хотя бы упрощенным судом, не осудив его… а тем паче предать смертной казни!…
Поэтому я потребовал прокурора военно-окружного суда Менде с тем, чтобы спросить, как быть с этой ротой, в которой первоначально было 800 человек: что же делать?
— «Несомненно, должно быть дознание, и только после дознания, — полевой суд».
— Ну, тогда, — я говорю: — 800 человек — это штука! — дело немыслимое: это в неделю не допросишь…» (с) Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства — Допрос С. С. Хабалова 22 марта 1917 года.
Что-то подсказывает мне: Сергей Семёнович был явно не на своем месте для столь ответственной должности. Особенно — в такое время.
Нехватку решительных государственных деятелей в феврале 1917 года отмечали многие современники. Возможно, они и существовали, но их явно не было там, где «решалась судьба монархии».
Хотя по сравнению с царским Советом министров С. С. Хабалов еще «большой молодец». Последним председателем высшего исполнительного органа Российской империи был Николай Дмитриевич Голицын.
Н. Д. Голицын стал председателем Совета министров незадолго до Февральской революции, а позже рассказывал всем, что... оказался на таком ключевом посту вопреки своей воле и неожиданно для самого себя:
«Для меня это совершеннейшая загадка до настоящего времени. Я должен сказать, что мое назначение, как мне было известно, состоялось по ходатайству лиц, которые не пользовались ни уважением, ни доверием...» (с) Допрос князя Н. Д. Голицына. 21 апреля 1917 года.
Фактически, Совет министров «самораспустился», спокойно передав свои функции «временным». Конечно, в такие моменты военная власть имеет первостепенное значение... но военную власть олицетворял С. С. Хабалов.
Проблема в том, что царский Совет министров состоял из случайных людей, которые в 1917 году просто растерялись. Отличное «дополнение» к местному военному руководству.
«В самом Петрограде, где уже шли беспорядки, не было заметной авторитетной власти, не было имени, которое знали бы народные массы.
Командующий петроградскими войсками генерал Хабалов — ничем не заметный генерал, а имя министра внутренних дел Протопопова стало ненавистно Петрограду и всей России...» (с) генерал Д. Н. Дубенский. Как произошел переворот в России.
Александр Дмитриевич Протопопов, последний министр внутренних дел, многими современниками описывался как психически нездоровый человек. Возможно, это некоторое преувеличение... вот только результаты его деятельности говорят сами за себя.
Это первое. И второе — опять же, на допросах он раскрывался просто великолепно:
«Когда я приехал первый раз к государю, то я действительно ему доложил, что опытности в этих делах не имею...»
«Движение это рисовалось мне таким образом, что вся Россия взбаламученное море, и притом — где слои, которые были бы довольны? Таких нет.
— Где слои, на которые можно было бы опираться, внушали бы доверие? Таких нет, — вот какую картину представляла вся Россия...» (с) допрос А. Д. Протопопова, 21 марта 1917 года.
И все они говорили в том же духе: сами не знаем, как стали министрами, нужного опыта не было, жизнь нас к такому не готовила... а какого черта тогда соглашались на столь ответственные посты и должности (замечу, что для многих такой выбор стал в прямом смысле роковым)? Если заранее знали, что «не справятся»?
Иными словами, такая система, полная случайных, нерешительных, некомпетентных и «слабых» сотрудников на ключевых позициях... она могла существовать только в тепличных условиях.
В этом и заключается заметная проблема предреволюционной системы: часто пишут о том, что нужно было «жестко подавлять революцию».
Простите, но кем? Если «снизу» у вас — «крестьяне в солдатских шинелях», вчера стрелявшие по портретам царя. А «сверху» — вот такая элита.
Где порой действительно сложно разобраться, где была некомпетентность, где — слабость, а где — «игра на две стороны»...
Система докладов императору Николаю II в начале Первой мировой войны (в 1914 году): Николаю II искажали картину из-за византийских интриг, фаворитизма и желания угодить, чтобы сохранить свои высокие посты.
Царю не просто недоговаривали — его держали в своеобразном информационном «коконе». Gemini описывает, с какими странностями это происходило:
Двоевластие и фильтрация информации: В начале войны Николай II совершил ошибку, назначив Верховным главнокомандующим своего дядю — великого князя Николая Николаевича (Младшего). Между Ставкой в Барановичах и правительством в Петрограде сразу возник раскол.
Ставка вела себя как независимое государство. Николай Николаевич и его начальник штаба генерал Янушкевич жестко дозировали информацию для царя. Они сообщали о «маневренном отступлении» там, где был сокрушительный прорыв фронта.
Генерал Юрий Данилов вспоминал:
«Доклады Государю... носили характер скорее осведомительный, нежели деловой. Великий князь стремился оградить Государя от тяжелых впечатлений первых неудач, полагая, что детальное знание тактических провалов лишь подорвет веру монарха в армию».
Катастрофа 1914 года в Восточной Пруссии (Гибель армии Самсонова). Когда в августе 1914 года 2-я армия генерала Самсонова попала в окружение и была практически полностью уничтожена, Николаю II несколько дней докладывали об «упорных боях с превосходящими силами».
Правду о масштабах трагедии и самоубийстве Самсонова царь узнал с огромным опозданием.
Протопресвитер армии и флота Георгий Шавельский писал об атмосфере в Ставке:
«Янушкевич [начальник штаба] обладал редким даром облекать самые зловещие неудачи в благопристойную форму. Когда гибли целые корпуса, в докладах это выглядело как "планомерный отход на заранее подготовленные позиции для выравнивания фронта". Государь верил, ибо не предполагал, что генерал-адъютант может скрывать от него истину».
«Всё хорошо, прекрасная маркиза»: Доклады Распутина и царицы.
В 1915 году Николай II сам возглавил армию и переехал в Ставку (в Могилёв). Казалось бы, теперь он должен был знать всё. Но тут включился второй фильтр — его супруга Александра Фёдоровна и Григорий Распутин, оставшиеся в Петрограде.
Александра Фёдоровна слала мужу на фронт письма, в которых уверяла, что все министры, говорящие о голоде, забастовках и нехватке снарядов — это «паникёры и изменники». Она умоляла его верить только докладам Распутина (которого они называли Нашим Другом).
Из писем императрицы Николаю II:
«Наш Друг умоляет тебя не слушать этих крикунов в Думе. Они нарочно сгущают краски, чтобы напугать тебя. Наш Друг говорит, что урожай в этом году прекрасный, и хлеба хватит всем, а слухи о голоде распускают революционеры».
Царь оказывался в ситуации, когда доклады министров перевешивались записками от Распутина.
При Николае не было никаких министерских совещаний, каждый министр просто носил записки к царю, а тот уже «правил». И принимал иногда противоречивые решения.
Естественно, что в такой системе управления монарх находится в информационном вакууме, а побеждает тот, кто приносит самые красочные докладные (удои, победы, столько-то территорий прирезали) — это машина отрицательного отбора.
Дело не в том, что "Николай был плохой", а в том, что архитектура вертикали воспроизводит один тип информационных потоков и собирает вокруг центра определённый тип людей – бессовестные носители "социального интеллекта", озабоченные лишь своим местом в системе распределения
Потому что речь не об отсутствии бумаг, а об отсутствии обратной связи в системе управления. Тонна противоречивых записок, из которых царь выбирает по своим ощущениям – это вакуум управления под хаосом бумаг.
Результат : потеряв связь с реальностью, вертикаль улетает в заоблачные фантазии о своих возможностях, начинает войну – 1я мировая,
Но этот путь хорошо цементирует власть монарха. Но накапливает системные ошибки управления, в итоге однажды какой-то триггер становится разрушительным и система коллапсирует.
Февраль 1917 года: Полный информационный вакуум.
Пик дезинформации пришёлся на конец февраля 1917 года, когда в Петрограде уже вовсю бушевала революция.
Министр внутренних дел Александр Протопопов (ставленник Распутина) до последнего слал царю в Могилёв успокаивающие телеграммы. Протопопов искренне верил, что контролирует ситуацию, уверяя царя, что на улицы вышла «просто бунтующая из-за хлеба молодёжь».
Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко 26 февраля направил Николаю II отчаянную телеграмму:
«Положение серьёзное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришёл в полное расстройство... Государь, спасите Россию, ей грозит унижение и позор. Война при таких условиях не может быть победоносно окончена».
Знаете, как отреагировал Николай II, привыкший к тому, что Родзянко вечно «паникует»? Он сказал министру императорского двора Фредериксу:
«Опять этот толстяк Родзянко написал мне всякий вздор, на который я ему не буду даже отвечать».
Через два дня поезд царя будет заблокирован восставшими, а ещё через день он подпишет отречение от престола.
Закончу мысль: революция была не результатом крестьянского восстания, а усталостью и неудовлетворенностью высших чиновников, интеллигенции и студенчества от правового дисбаланса, а со стороны даже самых преданных охранителей в погонах уже к 17-му сложилась твердая убежденность, что царь разрушает и ведет империю к гибели.
