Крепостные, ставшие миллионерами: как Морозовы выкупились у барина

Действительно, Морозовы — семья необычная, наделённая ценными качествами, на которые стоит обратить внимание и нам.

В 1821 году крепостной ткач из села Зуева передал помещику Рюмину 17 000 рублей ассигнациями — сумму, сравнимую с ценой небольшой усадьбы.

Это была огромная сумма, в пересчёте на сегодняшние деньги примерно 110 млн рублей. За неё Морозов получил вольную для себя, отца и четырёх сыновей.

Откуда же у крепостного крестьянина взялись такие деньги?

Безграмотный крестьянин, за которого расписывался сын, накопил их собственным трудом: ткацким станком, неустанным хождением и торговлей.

Однако в привычном образе крепостнической России есть одно вопиющее противоречие.

Каким образом человек, которого по закону дозволялось продать, заложить или проиграть в карты, сумел нажить целое состояние? И когда в принципе он мог успеть провернуть нечто подобное? Давайте попробуем разобраться в этом поразительном историческом парадоксе нашей страны.

Заодно проследим, как скромная деревенская мастерская превратилась в настоящую империю, которую сегодня оценили бы в полтриллиона.

Человек-имущество с деловой хваткой

Савва Васильевич Морозов появился на свет в 1770 году в подмосковном Зуеве, ныне входящем в состав Орехово-Зуева. Будучи крепостным и старообрядцем, он так и не освоил грамоту: вместо него всю жизнь расписывался сын Иван. Успев побывать пастухом, рыбаком и извозчиком, он затем стал ткачом на шелкоткацкой фабрике Кононова.

С юридической точки зрения он считался не человеком, а пунктом в описи имущества. Однако в крепостном праве существовала лазейка, о которой в школе упоминают лишь вкратце: оброчный крестьянин имел право заниматься ремеслом и торговлей. Вноси фиксированную плату барину — и живи как знаешь. Такой предприниматель из крепостных походил на хомяка, устроившего в своей клетке пункт обмена валют: бег в колесе обязателен, но в свободное время никто не запрещает вести дела. Сложность лишь в том, что и клетка, и хомяк, и вся выручка являются собственностью хозяина.

Наводнение в подмосковном Зуево

В 1797 году Савва вступил в брак с Ульяной, дочерью мастера по окраске тканей, и в том же году запустил собственную шелкоткацкую мастерскую. По семейному преданию, отправной точкой стали пять рублей, преподнесённые на свадьбу, — историки относятся к этому с осторожностью, однако само существование мастерской подтверждено документально. Вся семья, включая детей, работала по 10–12 часов в день. Приданое оказалось не монетами, а ремеслом: опыт и связи семьи красильщика дали Морозову то, чего не имели соседи по деревне, — технологию окрашивания.

Товар был. Недоставало сбыта — и эту проблему Савва решил пешком.

Тюк на плече — путь к Рогожской заставе

Готовые ткани Морозов носил на продажу в Москву. Из Зуева он шёл пешком до Рогожской заставы, где его встречали перекупщики. Впоследствии он стал сам обходить купцов и состоятельные дома: лично торговался и подмечал, какие расцветки раскупают охотнее. Биографические предания прибавляют сюда эпизод о двадцатичасовой работе за станком и марше в 90 вёрст с тюками, чтобы возвратить долг, — сцена, скорее всего, приукрашена потомками, однако пешие походы в Москву с товаром на плече у историков сомнений не вызывают.

Столичный особняк Морозовых

Благодаря этим переходам Савва получил неожиданное преимущество: он разбирался в московских запросах лучше большинства торговцев и успел сменить ассортимент с шёлка на хлопок — не такой роскошный, но ходовой товар.

Не обошлось и без удачи, причём трагической. Во время пожара 1812 года в Москве сгорели склады и оборудование городских ремесленников, но морозовская мастерская в деревне уцелела. Пока обанкротившиеся соперники восстанавливали дело с нуля, Савва захватывал освободившуюся нишу и продавал продукцию не посредникам, а непосредственно знатным помещикам.

В начале 1820-х годов оброчный крестьянин по сути управлял собственным предприятием, где трудились наёмные рабочие. Рюмин в итоге согласился дать ему вольную — однако назначил за неё цену, которой вполне хватило бы на покупку небольшого имения.

Выкуп за 17 000: сделка, поразившая современников

Чтобы осознать масштаб: по подсчётам историков, 17 000 рублей ассигнациями — это несколько сотен годовых заработков ткача-наёмника той поры.

Если же пересчитать на нынешние средние зарплаты, получится порядка 200 миллионов рублей.

Шестеро человек выкупили себя из неволи. Цена вопроса — право быть людьми, а не имуществом.

Здесь и далее принцип пересчёта один: если тогдашняя сумма равнялась такому-то числу средних годовых заработков рабочего, то сегодня берём столько же среднегодовых зарплат. Метод грубоват, точности не обещает, но масштаб показывает честно.

В 1821 году вольную получили сам Савва, его отец Василий Фёдорович и четверо сыновей — Елисей, Захар, Абрам и Иван. Обычно в пересказах упоминаются «Савва и четверо сыновей», однако ревизская запись деревни Зуева называет и отца. Пятый сын, Тимофей, появился на свет уже свободным — в 1823 году.

Эта сделка обросла живучим мифом: будто бы ассигнации оказались умелой подделкой, и Рюмин спохватился слишком поздно, когда водяных знаков уже не найти. Документального подтверждения нет; историки считают эту историю купеческим фольклором. По-моему, легенда говорит не столько о Савве, сколько о публике: людям приятнее думать, что барина обманули, чем признать: крестьянин честно скопил немыслимую сумму.

Из бывших крепостных — в первую гильдию

Дальше всё завертелось. Уже в 1823 году Савва покупает землю у того самого бывшего хозяина — участок на правом берегу Клязьмы, в местечке Никольском. Вчерашняя «душа» приобретает недвижимость у вчерашнего владельца; нотариусы той поры, надо полагать, перечитывали купчую по два раза.

На этой земле постепенно выросла Никольская мануфактура — будущее сердце империи: сначала отделочная фабрика, потом сукнопрядильная, ткацкая, бумагопрядильная. К середине века у Саввы и его сыновей — семь фабрик, более 2500 работников, звание купца первой гильдии и место в первом ряду московского купечества.

Успех складывался из привычных, даже скучных вещей. Репутация: перекупщики у Рогожской заставы доверяли морозовскому товару за неизменно высокое качество, а старообрядческая община давала то, чего не мог предложить ни один банк империи, — сеть доверия, кредит и надёжных компаньонов. Аскетизм: разбогатев, Савва не изменил скромному образу жизни, направляя средства не на шубы, а на станки и сырьё. И полный цикл производства: прядение, ткачество, окраска, отделка — исключительно собственные мощности, чтобы на решающих этапах не зависеть от посторонних поставщиков.

Основатель ушёл из жизни в 1860 году в возрасте девяноста лет, оставив сыновьям многомиллионное дело и, по семейному преданию, единственный завет — не отступать от веры отцов. О деньгах — ни слова. Видимо, деньги подразумевались сами собой.

Причина столь стремительного взлёта

Подводя итог его карьере, стоит признать: Савва Морозов — не изобретатель, он не создал ничего принципиально нового, зато был упрямым дельцом, чистым практиком. Именно это и позволило ему пробиться.

Савва Морозов использовал то, чего не было у соседей по деревне: технологию окраски, полученную от семьи жены, а также то, чем купцы гнушались заниматься: сам пешком ходил в Москву, лично вставал за прилавок и запоминал, какие расцветки покупают.

Купцы же за прилавком не стояли — ещё не хватало тратить время на подобную ерунду.

Савва же не гнушался этим делом, даже когда уже мог позволить себе роскошь ничего не делать. Он раньше других осознал, что будущее — за доступным ситцем, а не за шёлком. Добавьте сюда патологическую бережливость: каждый рубль шёл в станок, а не в собственные шубы, плюс старообрядческая община, заменявшая банк, страховку и службу безопасности, — и вы получите машину, которая через сто лет на выходе имела шикарный особняк в Москве. Теперь посмотрим, что стало с его потомками.

Наследники: театр, футбол и стачка

К началу XX века Морозовы — четыре ветви клана, четыре независимые корпорации под одной фамилией — принадлежали к богатейшим семействам империи. Совокупный капитал их предприятий к 1913–1914 годам превышал 110 миллионов рублей; при пересчёте на средние зарплаты получается примерно полтриллиона сегодняшних рублей. При этом морозовские фабрики были не просто «много станков». На Никольской мануфактуре рано внедрили внутреннюю телефонную связь. Английские служащие завезли в Орехово-Зуево странную игру с мячом, и город стал одним из первых центров русского футбола. Консерваторы-старообрядцы же заказывали самую авангардную архитектуру Москвы: особняки Шехтеля на Спиридоновке и «мавританский замок» на Воздвиженке.

В Твери комплекс Морозовской мануфактуры давно облюбовали кинематографисты: в этих стенах снимают фильмы о Великой Отечественной войне.

Однако у этого промышленного могущества была и изнанка. В 1885 году Никольская мануфактура стала ареной знаменитой Морозовской стачки: тысячи работников выступили против сниженных расценок и штрафов, отбиравших значительную долю зарплаты. Восстание подавили, зачинщиков отдали под суд и отправили в ссылку — но резонанс оказался столь сильным, что уже в 1886 году империя приняла закон, ограничивающий фабричные штрафы. Те самые бывшие крепостные, что собственным трудом выстроили свою свободу, невольно расчистили дорогу и первым правам своих рабочих.

Савва Тимофеевич Морозов, самый известный среди внуков основателя династии, вкладывал средства в Московский Художественный театр и одновременно поддерживал революционное движение — в том числе газету «Искра». Потомок крепостного финансировал ту самую силу, которая в недалёком будущем отнимет у семьи всё, что накапливалось на протяжении трёх поколений. История обожает подобные сюжеты. Правда, самим их участникам обычно совсем не до смеха.

120 лет созидания и один декрет

Финал наступил в 1918 году. 28 июня был издан декрет о национализации крупной промышленности, и фабрики перешли в руки государства. В декабре того же года последовала конфискация особняков и художественных коллекций. Никакие компенсации не выплачивались.

Морозовы - последнее поколение владельцев фабрик

Далее — десятки судеб, каждая со своей развязкой. Иван Абрамович Морозов, создавший выдающееся собрание импрессионистов, стал помощником хранителя при этой коллекции — в собственном особняке, среди своих же полотен. В 1919 году он покинул Россию; теперь его коллекция распределена между Пушкинским музеем и Эрмитажем. Алексей Викулович, выполнивший отцовскую волю и возведший на 400 тысяч рублей детскую больницу — Морозовская клиника действует в Москве поныне, — остался на родине хранителем национализированной собственной фарфоровой коллекции. Поначалу ему позволили жить в двух комнатах его бывшего дома, а в конце 1920-х выселили и оттуда; скончался он в 1934 году в нищете. Ленин обосновался в усадьбе вдовы Саввы Тимофеевича в Горках.

Однако фабрики не исчезли — они действовали как советские предприятия, и некоторые дожили до наших дней уже под иными названиями. Особняки сохранились, а картины находятся в крупнейших музеях страны.

А в Орехово-Зуеве местные краеведы повествуют: до войны на кладбище близ Клязьмы ещё можно было найти могилу Василия Фёдоровича — того самого отца, которого Савва выкупал вместе с собой. После переустройства кладбища это место было утрачено. Империя стоимостью в полтриллиона выросла из деревенской мастерской — и не смогла сберечь даже единственную могилу.